khmelev (khmelev) wrote,
khmelev
khmelev

комната с видом

мой добрый друг http://ry-ichi.livejournal.com/306266.html#comments придумал интересное журналистское начинание. Сидя сегодня дома я решил его воплотить в жизнь для самого себя.
***
Существует распространенное мнение, берущее начало во временах поиска русского приоритета буквально во всех отраслях знания, что наш вклад в науки и искусства совершенно неоспорим и уникален. Возможно это и так, но, к сожалению, не в науках о человеческой душе. Здесь – что в психологии, что в психиатрии – русскому имени просторно без соотечественников. Пожалуй, единственное исключение С.С. Корсаков, прочно утвердившийся во всех номенклатурах благодаря своему образцовому исследованию и описанию последствий хронического алкоголизма – корсаковского психоза и корсаковского синдрома, - а с другой стороны – кому же изучать эти явления, как ни русскому?
Впрочем, такое положение кажется несправедливым. И речь не только о знаменитых дамах, сыгравших огромную роль в переосмыслении вечных вопросов на новый лад – Лу Саломе и Сабине Шпильрейн, но и о более скромных тружениках, иногда поражавших удивительно точной калибровкой сложных и противоречивых явлений. Таков, например, С.Г.Жислин, придумавший и описавший «железнодорожный параноид» - психоз, возникающий в незнакомой обстановке, в иноязычной среде, посреди какой-то чуждой суеты и машинерии, сопровождающийся тревогой, страхом, чувством преследования и т.д.. Само название, как ключ к замку, подходившее к системе очерченных им феноменов, идеально ложилось и в культурную ткань эпохи, перекликаясь и с пастернаковскими «намордниками гарпий», застилающими парами суету вокзалов – «несгораемых ящиков» и с бездушной геометрией новой живописи, и с подневольной тоской столыпинских вагонов, аукаясь где-то в отдалении с некрасовской «железной дорогой» и глебоуспенской «чугункой». Жаль, но в поверхностном пролистывании западных источников я не нашел никаких упоминаний об этой терминологической удаче Жислина.
А может быть дело в том, что, отдавая должное наблюдательности исследователя, тут же чувствуешь его односторонность, методологическое провисание на эмоциональном полюсе, потому что всякому вдумчивому человеку знакомо прямо противоположные переживания, возникающие как раз от соприкосновения с хорошо знакомыми реалиями, в ткани родного языка. И напротив, чувство приподнятой эйфории и освобождения при соприкосновении с чужой посторонней тебе стихией, которая воспринимается или нейтральной или вполне дружелюбной в своей смысловой непонятности.
Я впервые осознанно прочувствовал это состояние, когда в каком-то аэропорту, поджидая самолет, и, буквально раздираемый мрачнейшими мыслями и чувствами, связанными с нашими реалиями, вдруг очутился в толпе то ли филиппинских, то ли корейских школьниц, присевших, как стайка ворбьев, вокруг меня и разом защебетавших на чудесном птичьем языке, в котором я не разумел ни слова. В противовес соображениям Жислина, я вдруг почувствовал удивительное облегчение, особождающую легкость избавления от hate speech отечественного медийного и личного пространства, возможность реконструировать и воображать содержание этой чудесной птичьей речи по своему усмотрению, лишенному угрозы и мерзости. Психотерапевтическая эффективность этих мгновений была настолько явной и выраженной, что я почти мгновенно включил этот способ в число возможных средств спасения от ужасов окружающего мира. Через какое-то время я продумал и методику, с помощью которой можно постоянно держать в умственной аптечке эти «пилюли счастья» и использовать их по мере усмотрения.
Разумеется, скептический собеседник тут же вспомнит про «враги человеку домашние его» и выстроит всю историю людской цивилизации, как вечную попытку бегства от самого себя, как постоянную Одиссею, где Итака так никогда и не достигается Улиссом, а цель не столько родной остров, сколько само странствие, но мне был, как никогда важен близкий и прикладной результат. Возможность, как в фильме Антониони «Профессия репортер» в одночасье поменять свою жизнь, открыть дверь и оказаться в другой вселенной, я понимал не метафорически, а буквально, сохраняя при этом возможность вернуться в реальный мир, используя только вообразительные способности.
Оказалось, что это на удивление просто. Постоянно странствуя по миру, я стал покупать недвижимость. Не буквально, конечно, но совершая, однако, все необходимые для этого действия и шаги. Зависая на дни и недели в каком-нибудь Плоешти или Латакии, Лиможе или Лондоне я поначалу приклеивался к витринам агентств по продаже домов и квартир, рассматривая бесконечные фотографии одно-, дву- или «многобедренных» апартаментов. Потом, делая глубокий вдох и расширив зрачки, нырял вовнутрь и начинал долгие разговоры с клерками, рассказывая им о том, что собираюсь купить здесь piede-a-terre, что мои интересы диктуют необходимость обзавестись «в этом чудесном городе, который я нежно люблю» постоянным жильем и т.д. Надо сказать, что и город при этих словах начинал неуловимо преображаться, улицы приобретали очертания каких-то давно виденных в детстве, девушка в окне конторы напротив обещала скорое ежедневное раскланивание, улыбку и помахивание ладонью. Дальше мы переходили к делу, т.е. шли смотреть какое-нибудь жилье, вторгаясь в чужой быт, прерывая разговоры на незнакомых языках и вклинивая собственную жизнь в условия, которые могут резко изменить ее течение, стоит только захотеть.
- Вот здесь можно сделать окно, а эту стенку легко убрать, - продолжал в это время наполнять плотью мои переживания болтливый агент.
Так продолжалось еще несколько дней, а потом я уезжал, но жизнь моя явно приобретала иное измерение, наполняя гипотетическую и никогда нами, за немногим исключением, не реализуемую свободу воли, практическим смыслом.
Подозреваю, что некоторые маршаны сразу видели во мне безобидного сумасшедшего, решающего собственные проблемы с их бескорыстной помощью, но не роптали, а честно выполняли свою работу.
Испанское агентство Lukas Fox после мимолетного общения с ним на протяжении десяти лет с двухнедельной периодичностью посылало мне чарующие предложения купить виллу за 8 миллионов евро или пентхаус за 5 где-то в окрестностях Барселоны. Честь и хвала им за это! Когда весь мир поставит на мне крест, лишь безвестный менеджер по продажам на Коста Брава будет верить в мою кредитоспособность и искренность намерений.
Обобщая сказанное, рискую высказать соображение, что я не одинок в своих переживаниях. Внутренний голос говорит мне, что проходящая лейтмотивом по русской литературе судорога от «Карету мне карету» через «В Москву, в Москву…» до «америкен бой уеду с тобой» вызвана сходными причинами.
Но Бог с ними с общими местами, время вернуться к частной жизни. Так продолжалось долго, пока система не дала сбой. Любое длительное лечение приедается, микробы адаптируются к антибиотикам, от длительного употребления стирается плацебо-эффект, организм стареет … Не знаю, что случилось, но внезапно оказалось, что я нашел то, что искал. Произошло нечто, описанное когда-то Набоковым в раннем рассказе «Облако, озеро, башня», где герой, отправляясь в увеселительную экскурсию вдруг попадает в место, где он хочет остаться навсегда. У Набокова правда дело происходило в Европе, но чувства его героя были мне знакомы:

«Это было чистое, синее озеро с необыкновенным выражением
воды. Посередине отражалось полностью большое облако. На той
стороне, на холме, густо облепленном древесной зеленью (которая
тем поэтичнее, чем темнее), высилась прямо из дактиля в дактиль
старинная черная башня. Таких, разумеется, видов в средней
Европе сколько угодно, но именно, именно этот, по невыразимой и
неповторимой согласованности его трех главных частей, по улыбке
его, по какой-то таинственной невинности,-- любовь моя!
послушная моя!-- был чем-то таким единственным, и родным и
давно обещанным, так понимал созерцателя, что Василий Иванович
даже прижал руку к сердцу, словно смотрел тут ли оно, чтоб его
отдать.»

Мало того, Набоков, как мне представляется, отчетливо понимал и проговаривал те механизмы, по которым совершаются подобные превращения:

«Потихоньку, прячась за
собственную спину, Василий Иванович пошел берегом и вышел к
постоялому двору, где, прижимаясь к земле, смеясь, истово бия
хвостом, его приветствовала молодая еще собака. Он вошел с нею
в дом, пегий, двухэтажный, с прищуренным окном под выпуклым
черепичным веком и нашел хозяина, рослого старика, смутно
инвалидной внешности, столь плохо и мягко изъяснявшегося
по-немецки, что Василий Иванович перешел на русскую речь; но
тот понимал как сквозь сон и продолжал на языке своего быта,
своей семьи. Наверху была комната для приезжих.-- Знаете, я
сниму ее на всю жизнь,-- будто бы сказал Василий Иванович, как
только в нее вошел. В ней ничего не было особенного,--
напротив, это была самая дюжинная комнатка, с красным полом, с
ромашками, намалеванными на белых стенах, и небольшим зеркалом,
наполовину полным ромашкового настоя,-- но из окошка было ясно
видно озеро с облаком и башней, в неподвижном и совершенном
сочетании счастья. Не рассуждая, не вникая ни во что, лишь
беспрекословно отдаваясь влечению, правда которого заключалась
в его же силе, никогда еще не испытанной, Василий Иванович в
одну солнечную секунду понял, что здесь, в этой комнатке с
прелестным до слез видом в окне, наконец-то так пойдет жизнь,
как он всегда этого желал. Как именно пойдет, что именно здесь
случится, он этого не знал, конечно, но все кругом было
помощью, обещанием и отрадой, так что не могло быть никакого
сомнения в том, что он должен тут поселиться.»

***

Я не большой поклонник метемпсихоза, но в данном случае мои убеждения были поколеблены. Я безусловно когда-то уже жил здесь, ходил этой змеящейся дорогой вдоль берега, глядел в море в поисках знакомого паруса, под которым мой сын или отец или кто-то драгоценный спешили домой с удачной рыбной ловли или похода… Полынный дух, растворенный в соленой воде, мешающийся с сухим привкусом пиний, хрустом песка на зубах и умягчающий саднящие потертости на коже – все это было откуда-то из детства, но детства неосознанного, спрессованного в подсознании богатств поколений, некогда покинувших эти пределы, но, как оказалось, спрятавших воспоминания о них в таких драгоценных ларцах, что легко открывались в соприкосновении с возвращенной реальностью.
Ноги сами привели меня в какой-то закуток под названием Rainbow, где парень, осанка и улыбка которого тоже показались мне тайно знакомыми, не рассуждая особенно долго – тем более, что и языки наши не совсем совпадали – повез меня смотреть продающиеся дома и квартиры. Мы ездили несколько дней, но вблизи все было отчего-то не так привлекательно, всюду выстраивались препятствия и минусы, а может быть и сам я понимал, что в данном случае игра затянулась и приобретает тревожные очертания. Да и мой чичероне немного устал от непонятно чего ищущего иностранца…
- Last object for today…
- OK
Мы свернули с дороги куда-то налево, буквально рухнув с обрыва по уходящей вниз к морю бетонированной дорожке. Потом опять налево по пологому почти укрытому от солнца зарослями бугенвилии проезду и … я оказался дома. Выстроенное из поеденного временем и ветром - цвета пшенки - ракушечника здание явно давно сдалось на милость окружавшей его растительности. Тонкие, но мускулистые конечности глицинии, неизвестные мне лишаи и вьюны, дикая роза, гигантские, напоминающие трансформеров, кактусы буквально взяли его в кольцо, брешами в котором служили лишь узкие тропинки, уставленные по краям трогательной сельской керамикой и остатками античных сооружений, подобранными по- соседству. Тут же валялся когда-то брошенный мной – так мне показалось вдруг – велосипед. К стене был прислонен гигантский сейф, очевидно выброшенный в незапамятные времена щепетильной английской колониальной конторой.
Человека, продававшего квартиру – а дом состоял из трех квартир – звали Невзад. Я, с присущей мне сызмальства склонностью во всем происходящем видеть акаузальный смысл, понял, что Рубикон перейден и назад дороги может уже и не быть – только вперед.
Как зачарованный я ходил по собственному дому, который отчего-то показывал мне какой-то туземец, окруженный кучей детей, что-то кропотливо объясняя про устройство водопровода и отопления, хотя я и без него прекрасно знал, где что находится и какую ручку следует повернуть.
В соседней квартире жил румын по имени Вази. В другой немец Петер. Никто из них не разговаривал друг с другом. Оказалось Вази срубил какое-то дерево не посоветовавшись с Петером, а Петер всюду стремится завести свои немецкие порядки, чем напоминает Вази Чаушеску, от которого тот в свое время бежал на край света. Невзад же просто хочет в большой город, «в Москву, в Москву» и думает только об этом.
Все они явно увидели во мне какой-то выход для решения своих проблем. Мой частный безобидный воображаемый бред, моя невинная попытка играть с хлопающей дверью, ведущей в манящие пространства свободного выбора стали их реальностью. Опившись кофе с ракией я сидел часами с Вази в его полированном и украшенном какими-то чудовищными орнаментами румынском домашнем раю или выслушивал бесконечные монологи Петера, о том как будет замечательно, когда я стану его соседом и мы будем беседовать о местных древностях и ходить по горам в поисках утраченного времени …
В этом двоящемся сумраке помраченного сознания я пошел с юношей Эрканом в местную мэрию, где получил ИНН. Потом в банк, где открыл счет, необходимый для совершения сделки. Потом местный нотариус перевел мой паспорт на туземный язык и скрепил перевод печатью. Дальше следовало лишь подписать договор о купле-продаже, получить за один-два дня вид на жительство в местной полиции, перевести деньги и все …
В этот момент мне позвонили и чиновник, решения которого я ждал последние месяцы вяло заявил, что бумаги мои рассмотрены, взвешены на весах и найдены очень легкими, а потому мне отказано во всем, но это все я могу обжаловать. Пахнуло тревожным и кислым молоком родного дома, засосало под ложечкой и захолодило в паху, а я понял, что надо вернуться домой. Сознание мое буквально раскололось на две половинки и слово «домой» налилось плотью уже настоящей, а не виртуальной двусмысленности. Как в чаду, я сидел в суматохе накопителя гигантского пересадочного аэропорта, почти прижавшись плечом к какой-то девахе, обсуждавшей с подругой обстоятельства их последнего «улетного» приключения. Потом что-то залопотал хрипящий репродуктор, созывая блудных детей на посадку. Жутким усилием, преодолевая дрожащими пальцами сопротивление пластмассовых замков, я открыл компьютерную сумку и из кармашка с документами достал бумаги, необходимые для покупки дома. Красивые банковские книжки, важные печати нотариуса, размашистые подписи – все полетело в мусорное ведро.
А через четыре часа родные лица –тонкошеий мент с дубиной, синюшная – в цвет синявинского цыпленка за рубль десять моей юности – плоть грушеобразной пограничницы в окошке пункта пропуска, бомбилы в коротких кожаных куртках, позванивающие ключами и куда-то вбок приговаривающие:
- В город недорого, в город недорого…
Косой холодный дождь, бисер фонарной ряби, русский шансон из всех углов автомобиля, чуть подванивающая органика никогда не подмывающегося до конца подъезда, тишина мертвой квартиры, где никто никого не ждет и единственным звуком, оживляющим ночное безмолвие, кроме дальнего несмолкаемого гула никогда не спящего города, одинокая капля прохудившегося крана с тридацтисекундной периодичностью, ударяющая в висок стальной раковины.
Вот ты и дома, сынок…

P.S. Вчера Петер прислал мне письмо.

Dear …,
today I heard from our new gardener (Mehmet) that you have bought Nevzat´s apartment. Is this information true? If it should be true, I want to inform you about the actual situation regarding the garden.
We have a new gardener whom I know since three years. He has taken the job of Ömer and is a very competent, efficient and agreeable gardener. Although he has worked for no more than two weeks the garden looks much nicer than before. In my opinion it would be a good option to ask him to do the things that until now Nevzat has done (it is paying bills, going to the belediye etc.). This would be less expensive than chosing an external organization for home management. I suppose that these informations may be important for you if you plan for the future.

Best regards
Peter

Все же у жизни несколько измерений.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments