khmelev (khmelev) wrote,
khmelev
khmelev

метель

Сидел весь день дома и решил написать святочный рассказ.

Есть дурной и хороший есть глаз,
Только лучше б ничей не следил:
Слишком много есть в каждом из нас
Неизвестных, играющих сил...




Угодила меня нелегкая в самой сердцевине всемирных снегопадов и ненастий оказаться между двух жерновов. Странствуя по казенной надобности из одной из европейских столиц в другую, я очутился в Хельсинки, где, вдобавок к природе, забастовала и «Финэйр». Пустой гигантский аэропорт, вымощенный, поперек привычной чухонской скупости, паркетом, закрытые магазины, гулкие полутемные пространства – только пара работающих баров и несколько таких же, как я, нелепых бедолаг, киснущих в ожидании обещанного наутро гипотетического рейса.
Куда ?– в никуда. За высокими окнами тьма, далекие огни, исчезающие в вихрях снега, холод и неизвестность - метель. Один плюс – и немалый – через каждые пять метров электрические розетки и бесплатный интернет во всем здании.
На шестом, наверное, часу осоловелого ожидания, тыча пальцем в клавиатуру и напрягая отекшие до рези слезящиеся глаза, я вдруг наткнулся в поисковике на когда-то знакомое имя. Не просто упоминание, а целый огромный очерк с массой деталей и отступлений, имен и подробностей. http://www.kkk-pisma.ru/revolt_rit_1.htm
Сырой, непереваренный- непроваренный, но этим и привлекательный – безумно надоела литература – на определенном этапе хочется честного канцелярита советского документа или просто набора бесхитростных свидетельств.
Самого Кузьминского я когда-то шапочно знал и конечно навсегда запомнил из-за его примечательной внешности, а еще потому, что он всегда, когда я его встречал, появлялся в компании Михаила Генделева. Стихи же Генделева мне в юности местами очень нравились, а хороши ли они на самом деле, сказать не могу, потому что давно исчерпал отпущенный каждому персональный лимит на поэзию и даже от гениальных, но новых строчек начинает болеть голова и неодолимо тянет спать.
Но речь не о Кузьминском и даже не о Револьте Пименове, хотя о нем-то написать было бы интересно. Речь о Климовой, которая в приведенном тексте ласково названа Ритулей. Я никогда в жизни ее не видел, даже не представляю себе, как она выглядела, но, сама того не ведая и не желая, она сыграла в моей жизни царапиной прорезанную роль. Я никогда не верил в случайность событий, понимая, что, начертив собственную орбиту хотя бы на один день, лишен возможности рассчитать миллионы вращений людей и предметов вокруг меня. Или это хаос, лишенный смысла и жалости, или строго исчисленная кем-то полифония, в которой на всякий установленный капкан, уже заготовлен обходной путь и перекидной мостик. Главное попасть в унисон, знать, что за видимым круженьем тающих снежинок стоят закон и симметрия, а не слепящая тьма.
История отчасти трагическая в силу фатальной поломанности судеб и глубины истраченных чувств, а в чем-то комичная, как комичен всегда банальный сюжетный ход из плохого романа, когда он вдруг выстреливает в обычной жизни. Так вот о сюжете. Их, собственно говоря, два. Первый, как это ни странно, начался с работы в архиве. По ходу вялой работы над диссертацией мне пришла в голову идея разбавить унылые рассуждения о наследственной обреченности и тотальном вырождении какими-то историческими выписками. Я взял у начальства, не знавшего разницы между генеалогией и гинекологией, отношение и попал ЦГИА, тогда еще мирно живший на Английской набережной. Пару комментирующих мои штудии примеров я нашел довольно быстро, а потом, благо пропуск у меня был на год, засел рыться в делах Департамента Герольдии, касавшихся моей семьи. Обнаружив массу пикантных подробностей и всяких деталей, приближавших важных предков на расстояние вытянутой руки и позволявших даже дать им щелчка или подзатыльника, я залез еще дальше и просиживал в полупустых и пахнущих сладкой гнильцой залах до самого закрытия. Вдобавок, там была еще отличная библиотека, позволявшая не таскаться на полдня в Публичку, а просто бегать за справкой на первый этаж.
Увлечение это вышло еще и прибыльным, потому что соотечественники, в одночасье с ужасом осознав себя бастардами внеплановой вязки на пиру истории, как раз тогда чуть ли не хором запели «Москва златоглавая» и «Поручик Голицин раздайте патроны», и повально захотели родословных, фамильных портретов и скелетов в шкафах. Я даже заработал чуть ли не пятьсот рублей за составление одного в меру раскидистого древа, скомпанованного из тусклых семейных воспоминаний бабушки второго секретаря райкома комсомола и подтверждений дворянского происхождения какой-то мелкопоместной шляхты. Бедные поляки, должно быть, перевернулись в гробах, но деньги пошли на благое дело.
Мои увлечения не были ни для кого тайной. Кто-то недоумевал – пустая трата времени – кто-то просил найти информацию о семье – вдруг попадется. Так и одна моя московская знакомая – человек уже пожилой и поживший и много переживший в советском смысле этого слова – поинтересовалась, не найдется ли фотография ее матери, умершей в 1916-м году и бывшей довольно яркой фигурой в первой русской революции 905-го года. Фотографии не было, и быть не могло. Дело в том, что еще в довоенные годы, - а что не попалось в первые сети, то после войны, - все, так или иначе связанное с революцией, особенно с первыми ее именами – Ульяновы, например – было изъято из всех архивов и перемещено в ЦГАОР, а там в спецхран, а в спецхране во всякие особые папки, так, что поиски смерти Кащея изначально были обречены на неудачу. Но мне безумно хотелось ей помочь, потому что и совсем молодому человеку было, пусть вчуже, но понятно, что для нее это имело особое значение. В конце – концов, всякий «homo sapiens» на закате испытывает подсознательную тягу к закольцованности судеб и перелистыванию последних страниц.
Да и отношения, связывавшие меня с этой женщиной, трудно было назвать обычными. Мы познакомились где-то в Крыму, в шумных и бестолковых гостях, плавно перетекавших в другие гости, вечеринки, прогулки, купание и прочие увеселения – не путать с тем, что нынче понимается под «увеселениями». Как-то вдруг, глазолюбно, как писали в осьмнадцатом веке, опознав друг - друга, первым тычком найдя общего знакомого – Виктора Некрасова – часто бывавшего когда-то в нашем доме, мы склеились разговором, способом отношения к жизни, к власти, вину, позе и прозе, обозвав в первый же день себя зеваками, оттолкнувшись от прочно позабытой уже книжки того же «Виктор-Платоныча» «Записки Зеваки». Кажется Набоков, рассуждая о разностях в изобразительных возможностях языков, выставлял русский на первое место по способности выговорить недоговоренное, передать оттенки и тональности чувства и страсти, но в нашем случае он вряд ли был прав. В современном русском, пуритански отвергающем отзвук отзвука, или скатывающемся в лобовой мат, нет того, что есть в английском – romantic friendship – или еще вернее по-французски – l’amitie amoureuse. Это любовь без эротики или сексуальности,- точнее с ними, но в максимально пурифицированном или, что справедливее,- сублимированном варианте. Это был тот случай, когда любовная аура, эрос невозможного, существуя в каждом сами по себе, не имея возможности прицепиться к реальности увядания и близ грядушего тлена, расширяется вширь и вглубь, ищет иные чувственные привязки и маяки. Мне случалось и прежде платонически влюбляться в прекрасных русских старух – например, в Ольгу Николаевну Арбенину-Гильдебрандт – так что я знал это чувство и понимал его высокую цену.
Она довольно часто приезжала в Ленинград по неведомым мне, как сказали бы сейчас, общественным делам, не занимавшим много времени. А в остальном мы просто болтались по городу, пили бесконечный сайгонский кофе, заходили в мрачные дворы, считая выщербленные ступени черных ходов. У меня была какая-то ксива со стертым советским гербом и оплывшей печатью. Звонили в обклеенные болотной клеенкой, увешанные проводами звонков и почтовыми ящиками двери, откуда несло тушеной капустой, тухлой рыбой и пироксилином. Представлялись московскими историками, старыми большевиками, комиссией ООН… Говорили, что нам надо посмотреть комнату, где в 906-м году взорвался боевик N, где нервно куря и беспрестанно переставляя на подоконнике сигнальный фикус, играли со смертью, равносильной любви, восемнадцатилетние курсистка и студент…
Наконец я разыскал эту фотографию. В Петропавловской крепости, в музее истории города работала Маргарита Владимировна И. Всю жизнь она, должно быть, водила идеологически выверенные экскурсии, писала методички, под конец вставляя в преамбулу кошерные ссылки на классиков и генсеков, но подлинная жизнь ее была в другом. Я нашел ее в мрачной коммуналке на улице Марата, в комнате первого этажа, где, казалось, никогда не бывало солнца – мрачные серо-красные обои, безликая серая мебель, неизменная беломорина во рту, синий дым и светлыми пятнами на стене фотографии.
Всякий внимательный человек знает, что старые безмужние учительницы словесности не просто знают литературу и биографии писателей. Они еще и любят своих героев. Они ревнуют их к другим, всегда готовы защитить их честь, кличут их по имени-отчеству, подробно разбираются в их личных отношениях и всегда оправдывают в двусмысленных ситуациях… . Так и М.В. любила террор. Конечно не террор, как таковой, но всю эту двойственную атмосферу аскезы и греха, которой была изначально окрашена инфантильная русская политика. Как-то причудливо она, очевидно, переносила в свою жизнь несчастные подробности их загубленных судеб, своей кожей чувствовала грубость арестантской робы и колючесть веревочной пеньки. Было нечто интимное в ее к ним отношении, как будто она переносила на них часть своей судьбы, а от них брала часть их молодости. Их золотые косы, худобу, нежность синеватого эпителия, красневшнго от грубости казенной сменки…
Стены ее комнаты были увешаны фотографиями. С разного качества и размера снимков глядели упрямые лица молодых покойников, застывшие маски горделивого ужаса и упоения смертью. Ни одного большевика не было, скорее всего, по принципиальным соображениям. Прообразы «Рассказа о семи повешенных», баронесса Лидия Стуре, несчастный Синегуб, упрямый Соколов-Медведь, запутавшийся Мортимер-Рысс, но нужного нам оттиска у нее не было. Точнее был, но не дома, а на работе и в виде негатива.
Договорились, что я найду фотографа, способного быстро напечатать снимки, возьму у нее на один день пленки, а потом все верну обратно.
Здесь Лев Толстой написал бы «в то время как», а мы, с юности изуродованные Дос Пасоссом, напишем просто – «монтажный стык».
Дело в том, что в юности я не только влюблялся платонически в старух. У меня была масса юных сверстниц, не отличавшихся глубиной суждений, но зато блиставших иными чудными свойствами. Были и друзья. Теперь речь об одном из них и это будет второй сюжетной линией.
Некто Б. или, как его называли в последующем недоброжелатели, «Б.Б.», жил в самом центре Ленинграда, а точнее классического Петербурга, окнами на все главные достопримечательности. По профессии и складу характера он был филолог классик, занимался катарами, тамплиерами, провансальским языком и, как всякий советский специалист из анекдота или Теодор Моммзен, мог с завязанными глазами найти дорогу в Монсегюр, но не знал, как оплатить квитанцию или сходить в ЖЭК. Помимо трубадуров у него еще было что-то вроде хобби, а точнее параллельной специальности. Он составлял и издавал собрания текстов обериутов, делая это, используя методы, применявшиеся в изданиях классиков. Скрупулезно учитывая все варианты, давая примечания на примечания и указывая dubia. Печаталось все это в городе Бремене или в Америке в издательстве «Ардис».
Было ясно, что советская власть в лице ее всевозможных органов никак не может одобрить и приветствовать подобных начинаний, но с формальной стороны привязаться было не к чему. Конечно, фраза Хармса из «Комедии города Петербурга» - «коммунистам и татарам скоро крах, скоро крах – англичане ведь недаром на парах, на парах» могла вызвать претензии, но переложить их на нейтрального комментатора даже в то время было невозможно. Разумеется, он был выгнан с работы, разумеется, у него слушали телефон и топтались вечерами у подъезда, но все это было скорее рутиной, чем зловещими признаками будущих бед.
Мы же, благо были соседями, не думали даже и о судьбе злосчастных обериутов. Бездонными весенними и летними вечерами сидели на окнах, распахнутых в светлеющее небо, готовили какой-то специальный, выходивший безумно дорого, гурджиевский салат, который поливали свежим гранатовым соком, дышали ветром с моря, тревожной водой с Мойки, тополиной метелью, вызывавшей аллергическое удушье и отеки. Политика нас не интересовала вообще, и беседовали мы в основном о всяких книжных редкостях, Данииле Андрееве, Петре Успенском и, особо уважительно, «Георгии Ивановиче», портрет которого висел на видном месте, зыркая круглым глазом на посиделки, где всуе упоминалось его имя. Во всяком случае, инженера путей сообщения Владимира Шмакова - автора «Священной книги Тота» - призывали в этом доме значительно чаще, чем Брежнева или Андропова.
Все это «Возвращение в Брайдсхед» могло бы длиться сколь угодно долго, когда бы ни видимая случайность, - всем уже ясно мое отношение к случайностям, - мы решили перебрать библиотеку. Этот процесс, как мне представляется, не совсем знаком нынешним гражданам, но лет 30-40 тому назад встряска полок на предмет выявления ненужных, двойных и прочитанных (без перспективы перечитывания) книг всегда сулила освобождение места и деньги. Букинисты без комиссии давали хорошую мзду и дело было только за транспортировкой в магазин. Была, правда, еще одна незадача. Примерно половина книг была абсолютно неприемлема для советских читателей. Несколько поколений американских и европейских стажеров, робких итальянок с коровьими глазами, смелых американок с гипертрофией собственного достоинства натащили невообразимое количество «тамиздата». В основном это были журналы – от Континента до Русского Возрождения – но было около сотни и авторских произведений от Марамзина до Солженицына.
Нам бы взглянуть в это время в небо… Обладай мы тонким взглядом, увидели бы мойр, застывших в ужасе, в предвиденье страшных событий. Увидели бы радость гарпий, замерших в предвкушении добычи. Но юность ленива, неприметлива и легкомысленна.
Мой приятель взял телефон и вызвал некого … Оставлю пропуск вместо литеры, чтобы не осквернять букв алфавита. А впрочем, что случилось, то случилось и сам … не был ни в чем виноват. Просто так вышло.
Приехавший человек быстро разобрал ненужные книги, причем часть из них взял я. Отчего-то вдруг показалось, что мне жизненно необходимы все эти посевовские исследования и биографии. Мы вышли с ним на улицу ясным весенним вечером, держа в обеих руках сумки с книгами.
- А вы чем занимаетесь?
- Я фотограф
- Фотограф ! Слушайте, вас сам Бог послал. Можете мне в один день сделать отпечатки с негатива не очень хорошего качества. Вытянуть его.
- Могу. Я хороший фотограф.

Через день все было сделано. Я отвез моему новому знакомому негативы из крепости, а буквально вечером того же дня получил обратно пластинки и еще непросохшие отпечатки. С тюремных снимков в фас и в профиль на меня исподлобья смотрело упрямое девичье лицо. Секундомер включился, стрелки двинулись, время пошло.
С тех пор прошло два года. Мы и думать забыли о книжках, о снимках, о случайном знакомом и собирались вместе поехать куда-то на Кавказ, перейти пешком в Южную Осетию, добраться до моря, потом доехать до Крыма. Оказалось впоследствии, что все это время где-то в дебрях Мордора шла неостановимая кропотливая работа. Писались справки, подшивались к делам объективки, собирались характеристики и мнения.
Поводом к обвалу послужил, как и всегда, случайный прокол. Известный поэт, скорее бард, Е.К. ехал в 47-м автобусе и читал изданную в Мюнхене книгу Анатолия Марченко «Мои показания». Доехав до Михайловского Замка вежливый Е.К., чтобы не потревожить соседа, спросил его:
- Вы выходите?
- Нет,- сказал сосед,- и вы не выходите.
Красная книжечка произвела должное впечатление, и автобус поехал дальше. Правда, недалеко. На Литейном проспекте – угол Чайковского – пара сошла, а уже вечером «где надо» лежало заявление гражданина К. с объяснением, у кого он взял книгу Марченко.
Дальнейший ход событий можно было предсказать с высочайшей степенью точности, доступной даже малограмотному дворнику, но мы с приятелем отчего-то совершенно не придали этой информации должного значения. Правда, попрятали все, что могло вызвать нарекания в случае обыска. Мы были уверены, что несчастный арестант, - а человека, забравшего у нас книги, вскоре арестовали, - не станет давать показания, могущие повредить ему самому. Это была фатальная ошибка. Примерно через неделю следователи, - а была создана целая бригада из 5 человек, - убедили его, что, только полностью разоружившись перед партией и отыскав все книги, он сможет искупить свою страшную вину перед советским народом. Следует добавить, что и сам он предельно облегчил задачу КГБ. С одному ему ведомой целью он завел что-то вроде амбарной книги или ЖЖ, где скрупулезно отмечал, кому он дал почитать, поменял или продал ту или иную «антисоветчину». Еще через неделю он полностью отождествил себя со следователем, сидел в его кабинете, закинув ногу на ногу и, дымя американской сигареткой, солидарно со своими тюремщиками выдумывал, как можно побольнее ужалить малознакомых ему людей, совершивших чудовищное деяние – отдавших ему ненужные книги.
Приятель мой вскоре был арестован, хотя на обысках у него ничего не нашли. В день его ареста забрали и меня, обыскав все, что можно, но тоже ничего не нашли и под вечер отпустили домой. Через короткое время обрисовалась следующая ситуация. Первый арестант, дающий обширные и убийственные показания.
Второй арестант, полностью отрицающий показания первого. Полное отсутствие каких-либо вещественных доказательств, подтверждающих показания первого. И единственный свидетель, который может, как сейчас говорят в телевизоре, подтвердить или опровергнуть данные показания. А самое главное сдать вещьдоки, потому что первый арестант со сладострастной мстительностью подробно расписал какие страшные книги я забрал в его присутствии.
И началось следствие. Отпуск мой отменился, не взирая на КЗОТ и прочие буржуазные формальности. Через день я ходил на работу и через день на допрос с портфельчиком, в котором лежали смена белья, зубная щетка, мыльница – «если сразу возьмут, чтоб не мыкаться». Арестовывать меня было не за что, но дожать меня было надо. Дело это было, как сейчас говорят, взято на контроль. Григорий Васильевич Романов взял на себя обязательство избавить город трех революций от всякой швали и нечисти, в число коей автоматически попадали и мы с приятелем. По дороге домой, в магазин, на работу за мной не таясь ходили люди. Некоторые отличались атлетическим сложением и военной выправкой, некоторые зализанностью, как будто обмазанных мылом, крысиных незапоминающихся черт.
Иногда, включая телевизор, мне кажется, что где-то когда-то я уже видел это лицо, эти лица…
Нет, ошибся. 
Всех моих знакомых, как тогда говорилось, «таскали». Некоторые рассказывали мне об этом, прочие молчали и только по настороженным взглядам я понимал, что и с ними тоже вели разговоры. Раскопали все, что только могли раскопать. Перетряхнули все грязное белье, собрали весь возможный компромат, все сплетни и в итоге получили ноль. Абсолютный, тотальный и бескомпромиссный ноль.
Все это было мерзко, противно и бесконечно страшно, но выход из ситуации был только один – стоять до последнего. Некоторое облегчение давал лишь трезвый анализ положения. Во-первых, существовал лимит времени – тянуть следствие бесконечно они не могли. Второе – у меня были заступники, точнее в мою пользу говорило социальное положение моей семьи, да и мое собственное. И в-третьих, у меня были советчики, точнее советчица, с которой я был одно время связан, участвуя в одной судебной экспертизе. Это была, как ни парадоксально это прозвучит сейчас, пожилая женщина, в прошлом милицейский следователь, верующий человек, с плохо скрываемым презрением относившаяся к «соседям», как она называла КГБ. Мы с ней подробно и предельно ясно разобрали все показания и пришли к выводу, что, если не случится форс-мажор, мне ничего не грозит, кроме полного крушения социального статуса. Но к этому-то я был готов. Однако, поскольку было произнесено слово «форс-мажор», то ему и суждено было случиться.
Где-то через месяц-полтора все истомились толочь воду в ступе, тянуть кота за хвост и заниматься прочими вариантами столь же безнадежного дела – допрашивать ключевого свидетеля по 70 статье УК без малейшей перспективы получения показаний. И тут первый арестант вспомнил про фотографию. Впрочем, возможно он сразу рассказал об этом следствию, что выглядит вероятнее, но следователь не придал этому значения. Не знаю.
Не знаю, как и что они обсуждали, какие версии озвучивали, как распределяли роли будущей очной ставки, но однажды прямо на работу за мной приехала черная волга. Два здоровенных лба довольно бесцеремонно затрещиной согнув голову, бросили меня на заднее сиденье, усадив между собой, и за пятнадцать минут доставили на Литейный. Все проходило как-то иначе, быстрее, четче и пугающе определеннее. Без многочасовых посиделок в комнате свидетелей сразу подняли в кабинет, где сразу же зачитали постановление о возбуждении уголовного дела и познакомили с показаниями раскаявшегося сидельца, в которых он подробно в деталях описывал, что я принес ему негативы фотографий Маргариты Климовой, находящейся в заключении там же на Литейном. Фотографии эти – в фас и в профиль – были явно сделаны в тюрьме, имели на себе специфические пометки и я попросил их скопировать, чтобы передать на Запад, где их можно было бы использовать в какой-то пропаганде…
Это был удар ниже пояса. Несколько человек в доме фотографа видели, как я приносил негативы, несколько человек видели, как я их забирал. Явно они помнили, что это были тюремные снимки. Таких показаний, подкрепленных свидетелями, было вполне достаточно для предъявления обвинения и ареста. А там началась бы совсем другая жизнь.
Выхода не было, выхода не было… .
Кроме того, что зиял прямо посреди наступательных порядков ощетинившейся машины родного государства.
- Можно бумагу, ручку и час времени? Тогда я дам подробные собственноручные показания. И я требую очную ставку с … . В целом я хочу подтвердить его показания.
- Будет чистосердечное? Явка с повинной? – спросил подобревший и враз размякший следователь.
- Будет…

Чудовищный, буквально до дрожи, выброс адреналина и пятнадцать минут на писанину, уложившуюся на одном листе.
Очная ставка, подробные показания фотографа, негативы, тюремные снимки, Маргарита Климова, СИЗО КГБ, Запад, ЦРУ …

Севшим до свистящей хрипоты голосом зачитываю свою явку с повинной, начинающуюся с того, что я полностью подтверждаю показания фотографа, данные прямо сейчас во время очной ставки под протокол и магнитофон, ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ некоторых деталей. Я действительно передал ему негативы фотографий Климовой, сделанных в ДПЗ на Литейном 4. Это правда.
Неправда в том, что Климову звали не Маргарита, а Наталья. Неправда в том, что снимки сделаны не в 1982-м году, а в 1907-м. И не КГБ, а Департаментом Полиции …
А дальше, под ненавидящими взглядами следователей и дурацким глумливым и растерянным взглядом своего vis-à-vis, еще пяток фраз про то, что «Владимир Ильич Ленин высоко ценил подвиг таких революционеров, как Наталья Климова, называл их городскими партизанами и как важно нам сейчас изучать их опыт, не закрывая глаза на их ошибки».
Что произошло потом, я фактически не помню. Холодной ретроспекцией понимаю, что обрушил все стройное здание показаний, на которых строилось обвинение, и еще приплел туда Ленина с какими-то городскими партизанами, т.е. сделал всю эту часть дела абсолютно невозможной для слушанья в советском суде.
И опять не посмотрел в небо, где дружно обнявшись, успокоенно присели мойры. И лязгнув напоследок отвратительными намордниками, исчезли гарпии.
А два светлых ангела Наталии и Маргариты - однофамилиц Климовых - поглядели друг на друга светлыми же очами, улыбнулись, поздравили друг друга с Рождеством и полетели в разные стороны…
Впрочем, мела метель, заметая лица, могилы, имена, и я все равно ничего бы не увидел.

P.S. Обычно святочные рассказы выдумывают из головы, но здесь все правда, все именно так и было, за исключением некоторых субъективных оценок и неизбежных обобщений.
Поэтому два слова о том, что не вошло в повествование. Ни на какой суд меня конечно не вызывали и в общем-то не беспокоили до той поры, пока при закрытии дела какой-то стажер или младший следователь не озаботился узнать, что же это за пожилая женщина попросила сделать ей фотографии давно умершей матери. Задача оказалась несложной. Довольно скоро они выяснили, что это http://www.a-z.ru/women_cd1/html/preobrazh_6_1998_v.htm и ситуация резко изменилась. Однако Н.И. к тому времени уже умерла, и ангелу ее было не до меня. В ссылку уехала и одна из Климовых. И ангел ее отправился за ней. Началось другое время, когда долго не было видно ангелов. Но это как-нибудь потом.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments