khmelev (khmelev) wrote,
khmelev
khmelev

врачебная тайна, однофамильцы или закон парных случаев

Ужасный случай с Кашиным, немедленно воскресивший в памяти целую череду нераскрытых убийств и членовредительств, у меня, в силу внутреннего противоречия, отозвался контрастным воспоминанием об одном из первых покушений на журналистов в перестроечной России, прикосновенным которому дальним отзвуком я оказался.
В конце 80-х г.г. после долгих мытарств получилось вернуться в Ленинград и даже устроиться на работу по специальности. Время было какое-то межумочное – с одной стороны всевозможная гласность и ускорение, а с другой – надо погодить и как бы чего не вышло. Так что, приняв меня на должность ординатора, начальство тут же заявило, что не будет церемониться, если ветер переменится, и на всякий случай авансом вкатило выговор за нарушение трудовой дисциплины, каковое заключалось в систематическом приходе на работу на час РАНЬШЕ положенного времени. Непосредственным моим руководителем был парторг больницы, рабочее место идеально просматривалось через окно из кабинета главного врача, содержимое ящиков письменного стола регулярно проверялось, о чем я был осведомлен, благо контрольки в виде ниточек и волосков были не очень заметны для посторонних. В общем, жуть…
Но, поскольку у меня была возможность сравнивать, то и такой статус выглядел просто привилегией – первое время было тяжело, а потом – русские люди отходчивы – все пошло своим чередом и через год сложности отошли на второй план, но, как выяснилось, совсем не забылись.
Основной медийной фигурой в Ленинграде в то время был, несомненно, Александр Невзоров. Весь город по вечерам смотрел «600 секунд», временное отключение от эфира вызывало даже демонстрации – по Кировскому проспекту шла толпа с криками «Невзорову эфир». Сейчас, даже трудно представить причины такой популярности, поскольку уж больно дешево и поверхностно гляделись эти передачи, но на фоне предшествовавшего вакуума и бессобытийности предельная концентрация крови, агрессии и социальной демагогии была стопроцентным попаданием в цель.
В конце 90-го года на Невзорова было организовано покушение. Ночью посреди какого-то пустыря бесстрашному репортеру – помеси журналиста Фондора и Ната Пинкертона – должны были передать документы, разоблачающие очередного чиновника, но вместо них серебряная пуля в плечо и общенародный стон сочувствия и сопереживания. Телеграмма соболезнования генсека Горбачева, торжественные обещания милиции и КГБ найти и покарать убийц и т.д.. О ходе следствия сообщалось чуть ли не в режиме реального времени, строились версии и предположения, назывались имена высокопоставленных врагов, вложивших в руку преступника орудие злодейства.
У меня ко всему этому цирку было двойственное отношение. С одной стороны, не буду скрывать, как и все, я глазел на брутального юношу в турецкой кожаной куртке, метавшего громы и молнии то в Собчака, то в неведомых кооператоров, то уже не помню в кого. С другой, крепло убеждение, что этот молодой человек является идеальной иллюстрацией того, какое место в жизни общества играют истероидные психопаты, люди, для которых единственной ценностью в жизни является собственное «Я» и его презентация вовне любыми способами и средствами, вне зависимости от фабулы и сюжета. Последнее не замедлило обратить на себя внимание, п.ч. к лету 91-го года Невзоров совершил молниеносный идеологический кульбит и буквально в течение нескольких дней из свободного информационного художника, анархиста и вольнодумца превратился в государственника, соловья Генштаба, проповедника армейских ценностей и т.д.
Причем перемена эта происходила настолько ярко и живописно, что у меня внезапно в голове мелькнула мысль – ну не мог такой яркий тип в советское, любящее учет и контроль, время миновать границы родной советско-снежневской психиатрии.
Чем черт не шутит – каждое утро я посылал исключительно дружелюбно относившуюся ко мне сестричку в архив, где хранились старые – за многие десятки лет – истории болезни. Она шла туда со специальным запросом, в котором указывались ФИО и год рождения, брала старые истории и приносила их на отделение. И вот, среди других имен, я вписал данные Александра Глебовича и отправил бедную, ничего не подозревавшую девушку в архив.
Где-то через полчаса по местному телефону она позвонила мне:
- Тут несколько историй Невзорова. Все приносить или только последнюю?

Здесь следует сделать паузу. Нет никаких сомнений, что несколькими годами раньше я, не моргнув глазом, попросил бы принести все, что есть, внимательно прочитал бы, скопировал, возможно использовал бы … . Хотя вряд ли, потому что даже эта ситуация не отменяла понятия врачебной тайны. Но жизнь научила просчитывать последствия – за секунду в голове сложился сценарий того, что последует вслед за появлением этих документов в моем кабинете и над какой трясиной я занес ногу.
- Нет, ничего не приноси, - говорю ей вдруг истончившимся голосом, - не надо. Скажи мне даты и диагнозы … и причины поступления.
- Истероидная психопатия, установочное поведение, уклонение от призыва, множественные демонстративно-шантажные суицидные попытки.

Вот и все.
Все?
Как бы ни так. Все еще только начинается.

Судьба распорядилась так, что у меня был однофамилец. Милейший, артистичный человек, всю жизнь работавший в той же больнице и бывший на идеальном счету у начальства. И надо же было так сойтись звездам, что и ему в голову пришла та же мысль, что и мне. И ровно через полчаса после моей наивной Зиночки в архив явилась уже не медсестра, а сам врач собственной персоной и поинтересовался, имеются ли там следы пребывания Невзорова. Тетка, сортировавшая бумажки, еще не успела унести в свое логово злополучные истории и положила их на стол, буркнув про себя:
- Что это все спрашивают? Он что лежит у нас что ли?
Только тут до нее стало доходить какое-то несоответствие повышенного любопытства, фамилии Невзорова, телевидения и прочих разноплановых категорий.
- Дайте-ка, я позвоню главному, - но мой безрассудный однофамилец не стал дожидаться развития ситуации, схватил в охапку документы и бросился бежать…
Дальнейшее развитие событий уже полностью соответствовало жанру комедии положений. Багровокрасный растерянный архивариус звонит руководству и сообщает, что приходил доктор «Петров», спросил про Невзорова и украл документы. Такая мелочь, как инициалы значения не имели, тем более, что фокус неблагонадежности был сосредоточен лишь на одном «Петрове», а именно на мне. Рабочий день мой к тому времени подошел к концу и тихим ходом прелестным августовским вечером я пошел домой пешком.
А тем временем началось следствие. Уже через десять минут растерянная Зиночка подтвердила, что я просил ее взять истории Невзорова. Конец ее показаний уже никого не интересовал и тот факт, что истории не были взяты, остался без внимания. К тому времени в больнице уже находилась опергруппа КГБ и еще масса каких-то людишек непонятного ведомства. А я тем временем в прекрасном поэтическом настроении наконец-то добрел до Петроградской стороны, где дома меня ждало гробовое молчание родственников и единственный вопрос:
- Что ты наделал?
Дальше такси, беготня, подсасывающее тревожное чувство в низу живота и очная ставка со всеми участниками в кабинете высшего начальства. Их было человек восемь-десять со сверлящими злыми глазками и единственным вопросом:
- Где бумаги?
И в этой тишине всхлипывающий возглас незнакомой тетки:
-Да это не он…
- Как не он? Ведь «Петров»?
- Не этот «Петров», а тот…

Заключительная сцена из «Ревизора»…

А тот «Петров», благо жил один, спокойно добрался до дома, старомодно отфотографировал все листы убийственных документов, отключил телефон, не открывал двери, а через пару дней в газете – то ли «час пик», то ли «Невское Время» появилась наиболее убедительная версия «покушения» на Невзорова.
А через неделю случилось ГКЧП и началось уже другое время…
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 29 comments