khmelev (khmelev) wrote,
khmelev
khmelev

метафора русской жизни

потребовалась много лет назад, чтобы вставить ее в статью о насилии, принуждении и, соответственно, защитных реакциях на эти явления. Причем текст хотелось бы найти такой, чтобы в нем не было обличения, но скорее находился бы максимум психологического анализа. С ударением на характерные черты, развертывающиеся в руссокой истории - жестокость и доброта, святость и кощунство, зверство и терпимость и т.д.
На мой взгляд текст такой тогда нашелся, причем самой высокой пробы, но на удивление он как-то совсем мало отрефлектирован в комментирующем литературоведении (может просто я не обратил внимание). Только Шкловский в статье "О комическом" упомянул его вскользь.

***Приведут, например, виноватого арестанта. Смекалов сам выйдет к наказанию, выйдет с усмешкою, с шуткою, об чем-нибудь тут же расспросит виноватого, об чем-нибудь постороннем, о его личных, домашних, арестантских делах, и вовсе не с какою-нибудь целью, не с заигрыванием каким-нибудь, а так просто — потому что ему действительно знать хочется об этих делах. Принесут розги, а Смекалову стул; он сядет на него, трубку даже закурит. Длинная у него такая трубка была. Арестант начинает молить... «Нет уж, брат, ложись, чего уж тут...» — скажет Смекалов; арестант вздохнет и ляжет. «Ну-тка, любезный, умеешь вот такой-то стих наизусть?» — «Как не знать, ваше благородие, мы крещеные, сыздетства учились». — «Ну, так читай». И уж арестант знает, что читать, и знает заранее, что будет при этом чтении, потому что эта штука раз тридцать уже и прежде с другими повторялась. Да и сам Смекалов знает, что арестант это знает; знает, что даже и солдаты, которые стоят с поднятыми розгами над лежащей жертвой, об этой самой штуке тоже давно уж наслышаны, и все-таки он повторяет ее опять, — так она ему раз навсегда понравилась, может быть именно потому, что он ее сам сочинил, из литературного самолюбия. Арестант начинает читать, люди с розгами ждут, а Смекалов даже пригнется с места, руку подымет, трубку перестанет курить, ждет известного словца. После первой строчки известных стихов арестант доходит наконец до слова «на небеси». Того только и надо. «Стой! — кричит воспламененный поручик и мигом с вдохновенным жестом, обращаясь к человеку, поднявшему розгу, кричит: — А ты ему поднеси!»

И заливается хохотом.***

Но оказывается, что я ошибался и отрывок этот все же был продуман, причем на самом высоком и патриотическом уровне (в смысле имени автора). Недавно, читая одни воспоминания, никогда, насколько я знаю, не печатавшиеся в пореволюционное время, с радостью увидел, что именно полярность воздействия отметил и маститый мемуарист. И любопытно, что автор отчасти воспроизводит ту же проблематику, что и журналист В.Познер в недавнем интервью.
А разница между ними та же, что между курганским журналом "Шер ами" (этимология слова шарамыжник общеизвестна) и исторической Россией :)

*** Происшествие относится к теплым дням минувшей молодости нашего поколения,- именно к тому году, когда впервые появились в печати «Записки из Мертвого дома» Ф.М.Достоевского. Они читались тогда с необычной жадностию и производили впечатление самое глубокое, но разнообразное. Вот об этом разнообразии я и скажу.
Мы, помнится вшестером, сидели вечером в квартире известного в литературном мире Артура Бенни, прекрасного , восторженного юноши, сына лютеранского пастора из Томашова Равского. В числе собравшихся были талантливый молодой беллетрист того времени Василий Слепцов, доктор М-ов, известный впоследствии эмигрант Варфоломей Зайцев, еще один молодой писатель, я и студент Б-от.
….
Доктор М-ов читал вслух только что вышедший кусок «Записок из М.д.» - все слушали, разумеется с большим вниманием, но вдруг, чего никто не ожидал, произошел скандал, прервавший чтение и наполнивший душу мою до сих пор памятным тяжелым ощущением.
Чтение дошло до того эпизода, где Достоевский рассказывал о начальнике, который, в видах особенного своего удовольствия, наказывал каторжных розгами с особенным приступом. Арестанта обнажали, растягивали на земле и заставляли лежа с голою спиною читать вслух молитву господню. Арестант, разумеется повиновался,- читал, и когда он произносил: «Отче наш, иже еси на небеси» - начальник подхватывал:
- А ты ему поднеси!
И с этим вместе пучки розог начинали свистать…
Бенни при этом вскочил и быстро выбежал в свою спальню, а Слепцов расхохотался и, подхватив маленького, щуплого Варфоломея, поднял его как бы в жертву поднесения, и повторил:
- А ты ему поднеси.
Но в это же мгновение из спальни раздался мучительный истерический вопль Бенни…
Молитва Господня в таком богохулительном применении произвела на него ужасное впечатление и он не мог удержать рыданий; но то, что было с Б-отом, было еще страшнее.
Когда мы привели в чувство Бенни, Б-от стоял неподвижно, как статуя посреди комнаты и только губы его шептали:
-Где?.. где?
Его спросили, чего он ищет, о ком спрашивает?
Где он..этот.. который заставлял.. Я убью его!
… С этим он выбежал и целую ночь бродил по городу, видя перед собой где-то очами души начальника отдаленного сибирского острога.

Нас, впрочем, занимает только параллель между силою впечатления, произведенного одним и тем же явлением, при совершенно одинаковых условиях на людей русских и на людей «протестантской культуры».
Не станем разбирать, кто из них хуже, кто лучше, кто имеет больше прав на сочувствие, а кто меньше, но отметим одно, что когда нашим беззаветным ребятам пришла мысль «нахлопать Вавку» (так звали Зайцева), тогда в душах самообладающих сыновей пасторов поднялось что-то доходившее до разделения души с телом.
Думается, приведенных примеров довольно, чтобы в средней и высшей степени образованности людей немецкой и русской культуры можно было признать и снисходительно уважить большое и характерное различие, и во имя этой разницы не укорять их одного другим и не наказывать одного «предпочтением натуры другого»
***
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment