khmelev (khmelev) wrote,
khmelev
khmelev

много букв и скучно

Много лет тому назад – должно быть около тридцати - я имел касательство к работе одной полуформальной группы, занимавшейся изучением феномена тревоги. Происходило это все под эгидой то ли фармкомитета, то ли института фармакологии АМН, сейчас уже не помню. Мы испытывали новые мощные анксиолитические препараты, а попутно занимались, по мере сил, осмыслением роли тревоги, как психологического выражения стресса и пускового механизма всевозможных патологических состояний, включающихся по принципу каскада, когда защитный механизм, не выполнив свое предназначение, сам превращался в фактор, провоцирующий следующий уровень поражения. С точки зрения доминировавшей «советско-снежневской» науки того времени подобные взгляды представляли собой сугубую ересь, но в психофармакологическом оформлении они вполне проходили всевозможные рогатки и даже публиковались кое-где, вплоть до Корсаковского журнала. Кроме того, конечно имел значение ленинградский провенанс этих штудий – под маркой уже почившей «ленинградской школы» можно было вывести в свет и легкую фронду.
Испытания испытаниями, но меня больше всего интересовали, как раз последствия выраженной тревоги, вне зависимости от ее происхождения, а именно одно довольно редко встречающееся в чистом виде состояние, известное под ученым названием аутопсихическая деперсонализация. Впрочем, под другим именем оно хорошо знакомо в основном за красоту звучания – anaesthesia psychica dolorosa – красивее звучит только enuresis noсturna . Люди с подобными переживаниями скорбного бесчувствия привычно записывались в шизофреники и иногда годами проводили в больницах, пичкаемые нейролептиками без всякого видимого эффекта. Наши же исследования убедительно доказывали, что в ряде случаев мощное противотревожное воздействие у таких больных приводило к полному исчезновению всей симптоматики и буквально выздоровлению «на игле». На психиатров, трактовавших подобные состояния в рамках кататонического или депрессивного ступора, или эмоционально-волевого дефекта это производило подчас впечатление совершившегося чуда.
Однако, случаев таких было немного и для того, чтобы подобающим образом оформить полученные результаты, пришлось писать обзор соответствующей литературы и искать предшественников. Речь шла не столько об ученых выводах – таких было немного – но скорее о самоописаниях и исповедях, тем более, что само ощущение блокады эмоциональной сферы подстегивает, в качестве компенсаторной реакции, стремление к самоанализу. Простой расчет подсказывал, что искать следует там, где уровень и плотность угрожающих жизни событий, вызывающих тревогу, приближается к максимуму. И действительно удалось обнаружить целый мемуарный пласт самоотчетов бывших узников нацистских концлагерей, где описывались и интерпретировались интересующие нас переживания. Разумеется, я не отказывался и от «отечественного производителя» кошмаров, но ссылаться на «Колымские рассказы» или что-либо подобное в любой публикации было невозможно. Кроме того, интерес вызывало не частное, не национальное происхождение, а типология биологических, психологических, психопатологических и, как выяснилось позже, социальных механизмов.
К 1948 году, т.е. через три года после окончания войны, появилось уже 12 книг с той или иной степенью подробности, описывавших интересовавшие меня переживания. В их число входили и ныне широко известные в переводах сочинения Бруно Беттльхейма и Виктора Франкла, и сейчас прочно забытые мемуары «простых людей», обращавших внимание на свои психологические реакции. Этого было вполне достаточно для беглого упоминания в литературном обзоре, но меня заинтересовала другая вещь, о которой как-то не думалось в рамках проводившихся исследований. Фактически все авторы описывали еще один механизм защиты от террора, имевший значительно большее значение и распространение, чем «аристократическая» деперсонализация. А именно регресс личности до более низких уровней развития и идентификация, иногда полная, с источником террора – агрессором.

-2-

Наши обычные представления рисуют перипетии заключения, угрозы смерти, физических и моральных лишений исключительно сосредоточившись на внешнем воздействии, рассматривая фигуру узника лишь в страдательном наклонении или усваивая ему какое-то возвышающее знание, как результат перенесенных невзгод.
На самом деле это совсем не так. Личность современного европейца представляет собой результирующую между подчинением нормам вполне рационального закона, морали, общественных приличий, профессионального долга и положительного самополагания в лоне семьи, личных интересов, своей среды, группы, политической партии или кружка. Бремя налогов уравновешено собственностью, доходом и накоплениями. Общественные обязанности – свободой в приватной сфере. Роль случая сведена к ничтожно малой, не учитываемой величине.
И вот именно в эту идиллию и вторгался нацистский террор, разрушая ее разом, критически и невосстановимо.
Первый удар следовал по причинно-следственной линии обороны, игнорируя личную вину, п.ч. принадлежность к той или иной группе уже была достаточной причиной для ареста. Это игнорирование личности, наказание в группе или вообще без всякой причины сразу низводило уровень проблемы на какой-то «доличный» природный уровень.
Второй момент был связан с физической стороной вопроса. Обычно арест и неволя воспринимаются, прежде всего, со стороны нравственных или душевных страданий, хотя на практике в первый ряд выходят именно практические и физические моменты, связанные теми аспектами жизни, с которыми взрослый человек сталкивается осознанно лишь в далеком детстве. Вопросы гигиены, туалета, мытья вдруг теряют автоматический характер и вновь приобретают большое императивное значение, также, как и все, связанное с едой. Голод и постоянные мысли о еде также низводили представления о самом себе до какого-то природного стандарта.
Еще существеннее постоянное ощущение контроля над одеждой, распорядком дня, прической, контактами и буквально всеми внешними проявлениями личности.
Признаки подобного изменения личности в угоду внешнего недружелюбного и иррационального воздействия можно перечислять довольно долго, но важнее заметить, что в случае любого выхода за рамки предложенного алгоритма ответ был единственный- террор. Физическое наказание – порка, карцер, избиение или смерть, что также завершало переход всей конструкции на чисто естественный, в смысле природы, уровень.
Ясно, что сколько-нибудь сильная личность, способная к сублимации или к формированию новых протестных идентичностей даже в такой агрессивной среде, была способна противостоять регрессу и деградации, выстраивала какие-то новые барьеры за счет новых связей или былых ресурсов. Чаще всего это была религия или политические контакты, сохраненные в неволе, но в целом для подавляющей массы заключенных своеобразное «впадание в детство» было неминуемо.
Детство, однако, невозможно представить без отца или без некого начала, исполняющего его суррогатную роль. И единственным претендентом на эту роль в условиях неволи выступала сила, определяющая правила, наказующая и милующая, выбирающая с кем дружить и что читать, как есть и чистить зубы, как заправлять кровать. Диктующая нравственные максимы : Arbeit macht frei. Причем наказанием за неисполнение этих предписаний могла быть смерть.
В плоскости этих рассуждений совсем не вызывает удивлений тот факт, что лагеря фактически управлялись заключенными, что жестокость капо и начальника блока порой во многом превосходила жестокость СС и что бывшие узники, анализируя случившееся, испытывали больший стыд перед своей совестью, чем ненависть к своим тюремщикам.


-3-

Правильнее всего описывать эти явления, как изменения личности в угоду государству, достигаемые путем тотального террора. В этой картине много переменных – люди, время, условия. Неизменны лишь две вещи – тотальное насилие, угрожающее беспричинной смертью и изменения личности, происходящие по определенному адаптационному сценарию, включающему в себя масштабный регресс, вплоть до уровня зависимости раннего детства.
Когда все вышеизложенное устоялось у меня в голове и даже начало прыгать на предназначенные для него полки, на душе стало неспокойно. Что-то было не так.
Наша «веселая наука» требует обобщений и аналогий. Уникальность, даже уникальность зла, уже никого не убеждает. Скорее наоборот, вызывает сомнения и подозрения.
До войны «девственная» Анна Фрейд конечно описывала похожие механизмы, когда маленькая девочка, боявшаяся привидений, сама наряжалась призраком, чтобы ее приняли за «своего», но масштабы проблемы были несопоставимы.
И тут мне в голову пришла одна маленькая деталь из моего почти беспечального детства. Книжный шкаф на даче, битком набитый довоенными томиками издательства *Academia*; упоительный запах старой книги, благородство форматов и шрифтов, костяная желтизна страниц и …. Вырванные титулы, выскобленные до полупрозрачности фамилии редакторов и авторов предисловий. Мой отец и дед казались мне в шестилетнем возрасте всесильными полубогами, и я очень хорошо знал, что книгу не только нельзя чиркать карандашом, но даже и перегибать. А тут – явное и безусловное святотатство прямо в нашем доме…
Отчего-то я хорошо запомнил мучительное ощущение неловкости, возникшее после того, как ни один из них не смог мне объяснить причину их собственного абсолютно детского – двух-трехлетнего – поведения по отношению к книге. Зато я хорошо запомнил их виноватые и грустные лица…

to be continued, если не будет лень
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments