khmelev (khmelev) wrote,
khmelev
khmelev

Потерянный дворец


-133-

ПОТЕРЯННЫЙ ДВОРЕЦ

Измученный пятью неделями странствия и остаточными последствиями подхваченной в Каппадокии инфлуенцы, я провел мой последний день спокойно в районе Султан Ахмет, где наш скромный отель прятался в тени Айя-Софии и Голубой Мечети. Время располагало, чтобы навестить церковь Святых Сергия и Вакха, одну из самых симпатичных построек Юстиниана, лежащую в южной оконечности района, неподалеку от морских стен. В настоящее время она является мечетью, правда мало используемой и почти всегда закрытой, но если повременить немного в тенистом придверном садике кто-нибудь непременно отопрет для вас ее двери. Внутренность представляет собой, в сущности, восьмиугольник, вписанный под небольшим углом в квадрат, но аркады между восьмью столбами, держащими купол, попеременно прямые и дугообразные, что придает всему пространству поразительное ощущение легкости и света. Мозаики давно утрачены или спрятаны под слоем штукатурки, но мраморные колонны с изысканной резьбой капителей до сих пор держат восхитительный антаблемант с длинной надписью, воспевающей основателей храма – Юстиниана и Феодору. Прихотливое, гармоничное и исключительно человечное в масштабах, это здание никак не выглядит местом, где процветали бы какие-либо предрассудки. Возможно, и Вольтер, увидев его, изменил бы свое мнение об этой культуре, которую он презирал, как «бесполезное собрание молитвословий и чудес».
Пространство между Святыми Сергием и Вакхом и Айя Софией наполнено вьющимися переулками района Султан Ахмет, круто спускающимися к Мраморному морю и заполненными маленькими отелями и оттоманскими домами, но среди этих домов то и дело возникают таинственные заброшенные сооружения из кирпича и камня – остатки бастионов, массивных фундаментов и террас – всего того, что осталось от Большого Императорского дворца. Константинополь являлся величайшим городом средневековой Европы, и Большой дворец должен был быть величайшим и богатейшим из всех дворцов, резиденцией наместника Бога на земле, единственного императора единственной законной империи. И никак не меньше. С запада он был ограничен Ипподромом (до сих пор существующим в качестве длинного пыльного парка, утыканного обелисками), с севера Айя Софией, а с востока и юга морем, и в момент своего расцвета в десятом веке он занимал территорию большую, чем множество современных ему городов.
-134-
Сооружавшийся периодами в течение восьми сотен лет, Большой Дворец на деле был агломератом многих дворцов или дворцовых комплексов – Дафны, Магнавры, Буколеона и других. Он включал в себя огромные залы, частные апартаменты, храмы, так же, как бесконечное число более приземленных учреждений вроде казарм, кварталов евнухов, кухонь, бань и мастерских. Самый долгий в истории из всех строительных проектов был начат самим Константином Великим, чей дворец был ограничен высоко расположенной площадкой, граничившей с Ипподромом. Попасть в него можно было с севера через монументальные ворота, носившие наименование Халки, вследствие их огромных бронзовых дверей. За Халки находился Дельфакс, окруженный колоннами внутренний двор, вблизи которого располагались основные публичные учреждения – казармы императорской гвардии, императорская сокровищница и Зал Девятнадцати Лож, где в позднейшие века тела почивших императоров находились перед погребением. Южнее, приблизительно на месте нынешней Голубой Мечети, располагалась Дафна. Названная так в честь статуи нимфы, привезенной из Рима, она включала в себя частные апартаменты императора и была связана с императорской ложей на Ипподроме. На нижней площадке, к юго-востоку от Дафны, располагались апартаменты императрицы, включая родильную комнату, знаменитую Пурпурную Палату. Именно от названия этого помещения происходит термин «порфирогенитус» - рожденный в порфире. С самого начала дворец имел собственную гавань с примыкающим к ней фаросом или маяком, и вблизи нее находился Буколеон, названный так в честь статуй быков и львов, украшавших ведущую к нему лестницу.
Некоторые церкви были добавлены в пятом веке, но следующая фаза большого строительства началась при Юстиниане I. Северная часть дворца пострадала от пожаров, свирепствовавших в городе в ходе восстания Ника, и Юстиниановские обновления легко превзошли утраченное. Ворота Халки были перестроены в качестве массивного купольного сооружения, украшенного мозаикой и скульптурой. Но племянник и наследник Юстиниана, Юстин II, внес свой наиболее важный и возможно единственный вклад в строительство дворца, соорудив Хрисотриклиний или Золотой Зал, превратившийся в основной центр придворного церемониала.
Задуманный в колоссальных размерах и не завершенный вплоть до царствования наследника Юстина, Хрисотриклиний имел вход с западной стороны, где располагались двери из литого серебра. Он имел форму купольного восьмиугольника с апсидами, расходящимися в разные стороны подобно лепесткам роз. На стенах и потолках располагались мозаичные изображения цветов. В восточной апсиде стоял императорский трон, а в полукуполе над ним находилась мозаика с изображением Христа, восседающего на таком же троне. В апсидах же к северу и югу стояли золотые органы, украшенные драгоценными камнями. Хрисотриклиний был полностью уничтожен, но не составляет большого труда представить себе, как он должен был выглядеть, потому что сохранились Церковь Святых Сергия и Вакха и Храм Сан Витале в Равенне. Оба здания представляют собой купольные восьмиугольники с множеством апсид, датирующиеся шестым веком, а в последнем еще и сохранились мозаичные императорские портреты, подобные которым, очевидно, можно было
-135-
в изобилии встретить в общих покоях Большого Дворца.
Юстин II вступил на трон, намереваясь посвятить себя восстановлению римских добродетелей, но, наряду с возведением стен Хрисотриклиния, слух его полнился известиями о военных поражениях, что привело его к вспышкам яростной психической болезни, которыми он в основном и запомнился. Озабоченные тяжкими проблемами императоры седьмого и восьмого веков не имели ни времени, ни ресурсов для больших строительных планов. Заметным исключением был Юстиниан II, чье царствование началось в 685 году, когда ему было всего шестнадцать лет, и он был полон честолюбивых амбиций. Подтвердив свою доблесть разгромом славян, он обратился к сооружению вечных монументов, призванных возвеличить его имя. В итоге на свет появилось два огромных покрытых мозаиками зала, уважительно названных Лавсиаком и Триклинием Юстиниана.
Через каких-то сто тридцать лет столь же юный Феофил украсил Триклиний Юстиниана новыми мозаиками, а к югу от него на крутом склоне между Хризотриклинием и Дафной начал работы над комплексом зданий настолько исключительных, что даже наиболее искушенные придворные были изумлены. Павильоны, известные, как Жемчужина, Камилас и Карианос были расположены симметрично между двумя соединенными залами, именовавшимися Сигма и Триконхос. Первый из них имел форму буквы «С», и его крыша покоилась на пятнадцати мраморных колоннах. Его выгнутые концы обнимали внутренний двор, в котором находился золотой трон, по бокам которого стояли бронзовые львы, испускавшие воду в полукруглый бассейн. Там же располагалась изысканная арка, воздвигнутая на подмостках и второй фонтан, исполненный в форме золоченой сосновой шишки, возвышавшейся из бронзового бассейна, отделанного серебром. В целом вся обстановка носила сознательно театральный характер, тем более, что она служила фоном для постановок Саксимодексимума, своеобразной разновидности балета с участием лошадей, в ходе которой сосновая шишка должна была выбрасывать струи пряного вина. Из этого двора можно было пройти сквозь Сигму, а затем, миновав серебряные двери, попасть в Триконхос, имевший, как явствует из названия, три апсиды или конхи, отходящие лучами от центрального купола, возвышающегося на порфировых колоннах. Потолок этого сооружения был покрыт золотом. В целом комплекс представлял собой попытку воскресить поздний античный стиль, доминировавший в четвертом и пятом столетиях. Такое восстановление, или, правильнее, возвращение к более ранним формам, возможно, было призвано обозначить тот факт, что империя входила в новый период процветания и величия, как оно и было на самом деле.
Сын Феофила Михаил III мало интересовался искусством и архитектурой, но его наследник и убийца, Василий I, хотя и слыл неграмотным крестьянским сыном, привел дворец на пик его величия и славы. Вновь подверглись реставрации ворота Халки, но основным вкладом Василия явилось строительство храма к востоку от Хрисотриклиния. В дворцовых пределах находилось несколько других церквей, но возведенная Василием «Неа Экклесия» (Новая Церковь), как называли ее повсеместно, легко превзошла их всех и дала образец для последующих императорских построек.
-136-
Возведенная на крутом склоне, она, возможно, потребовала для своего строительства высокой террасы. Для ее достижения необходимо было пройти через атриум с двумя мраморными фонтанами; сама она, крестообразная в плане, имела пять куполов, облаченных в полированную бронзу. В центральном куполе располагался мозаичный образ Христа Вседержителя, в то время как в восточной апсиде Богородица простирала свою защиту на императора и его империю. Полы были устланы разноцветными полированными мраморами, уложенными прихотливыми орнаментами, а иконостас, изготовленный из позолоченного серебра, сиял драгоценными камнями. Здесь, впервые, во всей полноте проявил себя классический стиль среднего периода существования Византийской империи: и архитектура и образы в совокупности были направлены на создание ошеломляющего эффекта роскоши и изящества – мощный хор цветов, камней и драгоценных металлов воспевал Таину воплощения Христа. Для оставшихся пяти с половиной столетий существования империи НЕА продолжала оставаться одним из важнейших чудес столицы, но для Василия и ее было мало. Он также построил двор для игры в мяч, известный, как Циканистерион, новые триклинии с колоннами из зеленого мрамора и красного оникса и ряд апартаментов, украшенных мозаикой с изображением павлинов.
Дворец, в том состоянии, в каком он находился на момент смерти Василия в 886 году, наиболее заслуживает определения широкой сцены, созданной для представления бесконечных дворцовых ритуалов. Несмотря на то, что строительство велось поэтапно, планировка дворца была далека от хаотичной: тронные залы, подобно храмам, имели ориентацию восток – запад, знаменующую сакральный характер императорской резиденции, а множество основных сооружений выстраивалось в соответствие с направлениями прохождения процессий. Один из важнейших путей начинался от ворот Скилакс, ведущих во дворец прямо с Ипподрома. К востоку от ворот должен был находиться двор, откуда проход шел также в восточном направлении под золотыми потолками и в окружении мозаичных стен Триклиния Юстиниана II и Лавсиака, возможно спускаясь по широким лестницам между залами. За Лавсиаком находился огромный вестибюль под названием Трипетон, в дальнем конце которого располагались серебряные двери, открывавшие дорогу в Хрисотриклиний. При приближении процессии эти двери должны были открываться настежь, а органы начинали играть торжественную музыку.
Императоры десятого и одиннадцатого века немного добавили к Большому Дворцу. Это не было результатом недостаточного рвения к строительству: просто, по общему мнению, дворец был к этому времени фактически закончен. С годами некоторые части, разумеется, приходили в запустение, но неправдой является распространенное мнение, что императоры династии Комнинов покинули его в пользу Влахерн. Оставление престола и самого символа императорской власти могло быть только актом отчаяния, а Комнины совсем не склонны были предаваться таким эмоциям. Влахерны, с их близостью к открытым просторам, могли быть их любимой резиденцией, но старый дворец императоров оставался средоточием официального делопроизводства и церемониала. Ясно из «Алексиады», что он продолжал использоваться в последние годы царствования
-137-
Алексея I- го, и его внук, Мануил I, отдавая все силы украшению Влахерн, не оставлял своим вниманием и старые сооружения. В сложной совокупности своих архитектурных начинаний, имевших несомненный символический смысл, он восстановил и вновь украсил Лавсиак Юстиниана II и возвел, неподалеку от него, свой знаменитый зал в сельджукском стиле, так называемый Персидский Дом или (Mouchroutas). Восстанавливая здания более чем пятисотлетней давности, он давал знать о своем намерении восстановить империю; возводя Персидский Дом с его потолком в стиле «мукарнас», он свидетельствовал о своей открытости идее восстановления добрых отношений с турками, и преимущественно турецкие или иные мусульманские мастеровые трудились над ее сооружением.
От Мухрутаса (?) не осталось и следа, но дворец Зиза в окрестностях Палермо несет в своей наружности значительные отголоски его влияния. Возведенный для норманнского короля Гильома I Сицилийского в 1162 году Зиза является примерным современником Мухрутаса. Оба имени происходят от арабских корней и оба сооружения соединяют в себе исламский и византийский стили. В привлекательном среднем зале Зизы сталактиты и соты нависают над мозаичными медальонами с образами лучников, стреляющих в птиц, и павлинов, клюющих финики, а пол покрыт многоцветьем мрамора. Новая палата, построенная Мануилом, не могла быть менее величественной и красивой.
Мануил был последним императором, предпринимавшим серьезное строительство в пределах старого дворца, остававшегося в целом нетронутым вплоть до 1204 года, но даже и в это чудовищное время он избежал худших последствий, благодаря тому, что вожди Четвертого Крестового похода избрали его здания в качестве своего штаба. Они были ошеломлены: хронист Робер де Клари насчитал «не менее пяти сотен залов, связанных между собой и покрытых золотой мозаикой» и замечал, что даже дверные петли были сделаны из серебра, вместо ожидавшегося железа. Когда византийцы вновь вошли в город в 1261 году, дворец все еще был в достаточно хорошем состоянии, чтобы выполнять церемониальные функции, но во время латинской оккупации он был полностью ограблен и лишился всего своего движимого имущества, а его сооружения серьезно пострадали от небрежения. Императоры династии Палеологов не имели средств для масштабной реставрации, в которой он насущно нуждался, и так случилось, что Константинополь их «восстановленной» империи имел в своем сердце неумолимо разрушающуюся массу строений, некогда бывшую символом его былого могущества и славы. Когда турки взяли город, дворец лежал в руинах, бродя среди которых победивший султан, как пишут, припомнил персидские стихи на тему о превратности судьбы: «ныне паук сплетает паутину во дворце цезарей».
Порой приходится слышать мнение, что вследствие исключительно религиозного характера византийской цивилизации наше понимание этой цивилизации не слишком пострадало от утраты такого светского памятника, как Большой Дворец. На это можно возразить, что чем дальше продвигается изучение Византии, тем больше мы узнаем о ее гражданских искусствах и архитектуре и тем менее религиозными они предстают.
-138-
Можно посчитать насколько обеднело бы наше знание о французской культуре, лишись мы Версаля, Фонтенбло и других великих замков, если бы время, разрушив их, оставило нам лишь голые стены и пилястры. Дворец был сердцевиной византийского мира и сокровищницей его светского искусства, и его исчезновение является огромной трагедией. Нет никакого основания полагать, что многочисленные сцены триумфов и охот, изображения птиц, зверей и цветов, описанные в различных источниках, были исполнены с меньшим мастерством, чем дошедшие до нас композиции Рождества и Распятия.
Все, что осталось сегодня, это некоторые мозаики полов, спрятанные под новым рынком позади Голубой Мечети. Несмотря на мнение, что они относятся к шестому веку, стилистически это абсолютная классика. Поскольку о них невозможно найти упоминание ни в одном источнике, их можно было бы счесть ординарными, хотя качество и техника их исполнения достигают высочайшего уровня. Сцены охоты и битвы между животными выполнены с почти пугающим натурализмом (когти разрывают плоть, раны зияют и кровоточат) в то время, как пейзажи и виды городов излучают мягкий Феокритовский шарм, как и некоторые жанровые постановки – двое мальчиков едут на верблюде, а на другой жеребенок сосет кобылу. Византия не могла избавиться от влияния Азии, но ее интерес к классическому прошлому не исчезал никогда, о чем свидетельствуют мозаики Хоры. Начиная с эпохи Юстиниана, ориентализм и классика – павлины и кентавры – сосуществовали и смешивались между собой с неизменным успехом. Один и тот же император мог возводить дворцы и в позднеримском и в арабском стиле; один и тот же стеклянный сосуд украшался изображениями греческих эфебов и имел ободок, составленный из узоров, заимствованных из арабского алфавита.
До наших дней дошел всего один существенный фрагмент, позволяющий, лишь в качестве догадки, представить себе, как выглядел дворец в эпоху своего наивысшего расцвета. Иногда его называют Домом Юстиниана, но на самом деле правильнее считать это сооружение частью Буколеона. Для того, чтобы добраться до него необходимо спуститься через лабиринт узких переулков, заставленных старыми деревянными домами. Некоторые из них давно заброшены, другие, напротив, обитаемы, но настолько скособочены и вросли в землю, что кажутся покорными данниками времени и законов гравитации. Верхние их этажи нависают над улицами на манер старых византийских гелиаконов, а рассохшиеся окна подчеркнуты аккуратными рядами цветочных горшков.
Миновав эти улочки, нужно пройти под линией железной дороги и через пролом в стене, обращенной к морю, а дальше идти вдоль широкой автомагистрали, проложенной у берега Мраморного моря. Через некоторое время взгляду откроется низкая арка водяных ворот, несущая на себе легкие узоры переплетающихся гроздьев винограда, но сам проем ее заполнен мусором и опален пожарами. Чуть далее лежит массивный защитный бастион, за которым расположен руинированный, но все еще прекрасный, фасад здания, являющегося целью нашей прогулки. Высоко над головой, увенчанные кирпичными арками, видны три мраморных оконных проема благородных пропорций, некогда открывавшиеся на балконы,
-139-
глядевшие на широкий песчаный берег и море. На старых фотографиях берег изобилует вытянутыми на него рыбацкими лодками и покосившимися лачугами.
Когда Гильом Тирский посетил Константинополь в двенадцатом веке, он был восхищен морскими подступами к Большому Дворцу, описывая «мраморные ступени, спускающиеся к кромке воды, и изваяния львов, и колонны, также из мрамора, украшающие окрестности с царским великолепием». Ныне, лишь сохранившийся фасад Буколеона, свисает, как изъеденный молью занавес, между автострадой и железной дорогой и смотрит на мир глазницами своих окон, забитых остатками растерзанных деревянных рам. И, тем не менее, парочки вечерами сидят на скамейках небольшого парка, разбитого перед ним, и солнце, устремляющееся к закату над водами Мраморного моря, окрашивает старые стены густым розовым цветом. А в октябре длинные пряди вьющихся растений, опутывающие все здание, напоминают гигантскую рыжую копну волос, которой никогда не касался гребень. Еще немного, и с уходом последних лучей света появляются летучие мыши Буколеона, совершающие свои безмолвные танцы в окнах и арках дворца. Ныне они его единственные хозяева.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments