khmelev (khmelev) wrote,
khmelev
khmelev

дальше

ТРИ ГРАЦИИ. СОРОК МУЧЕНИКОВ

Деревня Синассос (Sinassos) лежит в нескольких милях к югу от Юргюпа в широкой, плодородной долине Дамса (Damsa). Ее официальное имя теперь Мустафапаша, но в силу его избитости местные жители предпочитают употреблять старое греческое имя. Эта община была преимущественно греческой вплоть до 1920-х годов и ее благосостояние засвидетельствовано огромным храмом 19 века, стоящим вблизи главной площади. Внутренность его тускла и запущена, а ряды неуклюжих колонн вряд ли сопоставимы с представлением о верности византийской традиции, но дверь обрамлена очаровательным рельефом из высеченных виноградных лоз, раскрашенных в зеленые и желтые цвета. Деревня, впрочем, больше известна туркам, как место одного из многих чудес, приписываемых знаменитому предводителю дервишей Хаджи Бекташу.
По дороге из Кайсери в Юргюп, как гласит легенда, Хаджи Бекташ повстречал христианскую женщину в окрестностях Синассоса. Она несла поднос с ржаными лепешками на голове и сразу же стала громко сетовать на плохое качество хлеба и просить дервиша помочь ей. Для человека, способного превращаться в голубя, сокола или оленя, коли это было необходимо, задача была не из трудных и Хаджи Бекташ отвечал ей: «Отныне будешь сеять рожь, а собирать пшеницу, и из горстки муки будешь печь большие лепешки». Естественно все произошло именно так, как он и предсказывал, и жители Синассоса построили святилище в том месте, где Хаджи Бекташ повстречался с женщиной. Это замечательно «практичное» чудо свидетельствует о дружеских отношениях, существовавших между крупными дервишскими сектами и христианами Анатолии.
Синассос, как и Юргюп, полон прекрасных каменных домов, часть из которых медленно превращается в руины. Пока мы рассматривали один из них, три прелестных девчушки в возрасте от десяти до одиннадцати лет выбежали из полуразвалившихся ворот и, видя наш интерес, поманили нас вовнутрь. За воротами находился небольшой дворик, наполовину заросший неухоженными розами и олеандрами. Семья одной из девочек жила на нижнем этаже этого дома, но верхний стоял заброшенным. Нас любезно провели наверх по наружной лестнице, и мы оказались в просторной, напоенной солнцем комнате, украшенной нишами, обманками и перспективными видами воображаемых селений. Длинные улицы этих городов состояли из зданий с колоннами и постриженных деревьев, но люди представляли собой рудиментарные, напоминающие кукол фигуры, порой сидящие в конных экипажах. Мне эти, наполненные загадками и отчуждением, таинственно мрачные попытки изобразить прелести мегаполисов Европы, где художник никогда не бывал, почему-то напомнили Де Кирико.
Уже собравшись уходить, я задержался, чтобы сфотографировать Трех Граций Синассоса стоящими на фоне живой изгороди из роз. У девицы справа было серьезное выражение лица, усиленное большими очками и грубым свитером, но даже немного опущенный рот не мог скрыть того факта, что вскоре она станет очень привлекательной. Девочка посередине была самой маленькой,
-112-
изящной и, похоже, отличалась легким характером; улыбаясь, она просто сияла на фоне красного платка и тоненьких жемчужных капелек-сережек. Ее подруга справа – высокая, гладко причесанная красотка с огромными, светящимися серо-голубыми глазами, судя по легкой, спокойной усмешке, обладала пониманием, далеко выходящим за пределы ее возраста. Я почему-то представил их участницами какого-то моцартианского или штрауссовского трио для меццо, колоратурного и лирического сопрано.
Неподалеку от южной окраины Синассоса и совсем близко от дороги мы набрели на монастырь Кешлик (Keslik), чьи храмы и кельи были высечены прямо в группе конусов, возвышающихся посреди яблоневого сада. В октябре ветки деревьев гнулись к земле от фруктов, ярких, как лампочки, но место это явно сохраняет свое очарование в любое время года. Бдительный ослик, завидев наше приближение, поскакал в ту же сторону, истошно крича, чтобы предупредить сторожа, спавшего в тени под деревом. Этот джентльмен, весьма серьезно относившийся к своей работе, успокоил осла эмоциональными шлепками по носу, а затем проводил нас к Архангельской церкви. Обширные фрески этого двусводчатого храма настолько зачернены свечной копотью, что мы не смогли опознать ни одного сюжета без помощи сторожа. Подлинная гордость Кешлика, однако, заключена не здесь, а в часовне святого Стефана. Бледно желтый фон ее плоского потолка расписан восхитительно свободными вьющимися виноградными лозами, окружающими украшенное драгоценностями распятие. Вокруг этой центральной композиции расположены очень простые, напоминающие черепицу, геометрические построения и менее элементарные переплетающиеся орнаменты, исполненные красным, желтым и черным цветом на белом фоне. Обладая весьма ограниченной палитрой и набором форм, художник добился эффекта волшебного богатства и изобилия, и совершенно непонятно почему некоторые авторитеты оценивают его работу, как посредственность. Те же авторитеты не могут придти к общему мнению относительно датировки этих фресок. Часто считается, что, поскольку большая их часть нефигуративна, то их следует относить к иконоборческому периоду, но нефигуративная манера может относиться в равной мере и к индивидуальному вкусу заказчика и к императорскому указу, кроме того фрески не являются совершенно однородными: помимо орнаментов на них присутствуют ангелы и погрудные фигуры святых в медальонах. С учетом того факта, что эти элементы использованы довольно робко, время написания изображений, скорее всего, приходится на первые годы, последовавшие за восстановлением почитания икон в 843 году. Изображение человеческой фигуры было вновь разрешено в церковной живописи, но, возможно, художник из Кешлика не был уверен в своей способности в полной мере использовать новые возможности. Как бы там ни было, ясно, что он получал радость от своей работы. Его усеянный сияющими камнями крест среди виноградных лоз выглядит гимном Воскресению, незамутненным ни сомнениями, ни страхом смерти.
А дорога продолжала свой плавный ход на юг меж садов и тополиных рощ, минуя мавзолей, напоминающий увеселительный павильон, и развалины сельджукского медресе с изысканным порталом, увитым каменным кружевом, до тех пор, пока не повернула на запад, начав карабкаться вверх среди сухих холмов.


-113-
Подходя к Шахинэффенди (Sahineffendi) (некогда епископская резиденция Сува), я заметил на границе деревни, приблизительно на середине склона холма, фрагмент украшенного пилястрами фасада, и мы свернули по тропе, направлявшейся к развалинам. Нижние части склонов были белого цвета, но щедро усеяны остроконечными черными конусами, в одном из которых был виден большой дверной проем. На первый взгляд этот вход не таил в себе ничего необычного, и я вообще не был уверен, что в окрестностях Шахинэффенди находится что-либо примечательное, но все же вошел вовнутрь и был поражен увиденным.
Два параллельных свода надо мной были сплошь покрыты фресками. На одном из них находилось изображение сорока мучеников Севастийских. Они были ранними христианами, осужденными провести ночь нагими посреди замерзшего анатолийского озера.. Этот сюжет был очень популярным среди византийских художников возможно потому, что давал уникальную возможность изображения обнаженного тела en masse. В данном случае на потолке столпилось, очевидно, более сорока мучеников, чья скромность была защищена белыми набедренными повязками, почти достигавшими колен. Все они выглядели стариками. Кожа их была желтоватой. Жесты выдавали приближение агонии, но лица не выражали ничего кроме формальной печали, типичной для лиц всех византийских святых. Это общее впечатление свидетельствует нам, с сожалением, но абсолютной уверенностью, что счастье достижимо лишь в вечности. Атмосфера южного свода была более праздничной: фигуры в облегающем платье розовых, серо-голубых, бледно- желтых, устало-зеленых и темно-пурпурных цветов; Рождество, изображенное на фоне почти абстрактного экспрессионистского пейзажа с преобладанием красного и зеленого; Благовещенье, где одежды Гавриила вздымаются перед ним в веселом несоответствии с законами притяжения и аэродинамики.
Позднее я узнал, что эти фрески принадлежали кисти монаха Аэция (Aetios), закончившего свою работу в 1216 году, более, чем через сто сорок лет после турецкого завоевания. Безусловно, они являются лучшими из всех каппадокийских фресок, но их удаленность, а также тот факт, что я обнаружил их совершенно случайно, несомненно существенно повышают их ценность в моих глазах. Значительно больше подобных открытий может быть сделано в тени горы Хасан, в семидесяти пяти километрах к юго-западу от Юргюпа.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments