khmelev (khmelev) wrote,
khmelev
khmelev

дальше

ТЫСЯЧА И ОДНА ЦЕРКОВЬ. ОТ ТРИДЦАТЬ ПЕРВОЙ ДО СОРОК ПЯТОЙ

Когда Гертруда Белл последний раз посещала Бинбир Килисе в 1908 году, первая церковь еще сохраняла следы реставрации, проводившейся в девятом или десятом веке, что дало нам столько информации об истории Бараты, сколько мы вряд ли почерпнули бы из другого источника. Жители покинули город, когда арабы начали свои набеги во второй половине седьмого века, но, свидетельствуя о стойкости византийских анатолийцев, они не оставили гору. Они просто сдвинули свое поселение на три мили и поднялись на пятнадцать сотен футов выше по склону, чтобы легче было держать оборону. Здесь они возвели новый город и, когда позволили обстоятельства, во второй половине девятого века частично возобновили нижний город и восстановили некоторые храмы.
Первое, что мы увидели в верхнем городе, была красивая церковь, смело поставленная на крутом обрыве скалистого уступа. Я попросил Ибрагима немедленно остановиться, но Измаил настоял, чтобы мы доехали до центра деревни Дегле. Здесь мы обнаружили себя, окруженными гигантскими беспорядочными массами обломков, на которых (и вокруг которых) местные жители построили себе дома и сельскохозяйственные постройки. Дегле некогда была достаточно населенным местом, чтобы иметь собственную мечеть с восхитительными стенными росписями, изображающими деревья и цветы. Ныне, однако, мечеть покинута и численность населения сократилась до двух или трех семей. Они ведут весьма изолированное существование и с радостью встречают путешественников; нас потчевали стаканом за стакан чудесным освежающим напитком из йогурта – айраном.
Хаотический вид верхнего города является результатом не только разрушения. Это место никогда не имело регулярного плана, но после некоторого обследования выяснилось, что какой-то организующий принцип все же существовал. Три или четыре окруженных стенами участка, включающие в себя церкви и прочие, в основном монастырские, сооружения, со временем были соединены между собой длинными линиями стен. Таким бессистемным образом был вызван к жизни хорошо укрепленный город. В центре современной деревни находится крупнейший из таких участков.

-79-
Он доминирует в ней благодаря развалинам искусно построенной крестообразной башни, от которой сохранилась только широкая арка. К западу от башни расположено бросающееся в глаза двухэтажное сооружение с параллельными сводами, ныне обрушенными. На первом этаже заперты овцы, но белые козы блуждают свободно по окрестностям, временами картинно замирая высоко в развалинах, создавая живописные композиции на фоне темного, красноватого камня. К северу от башни лежит обращающая на себя внимание церковь (номер тридцать два) с нефом, изначально ограниченным высокими галереями. Ее состояние значительно ухудшилось со времени посещений Белл, которая сама застала начало этого процесса. В 1905 году высокая аркада северной галереи была цела и двухэтажный нартекс еще сохранял свою изначальную высоту; к 1907 году аркада была разрушена свирепыми зимними бурями, но большая часть нартекса еще стояла нетронутой. Теперь же все это сравнялось с уровнем оконных и дверных перемычек. Сквозь изрезанные крестами двери виднелись лишь поросшие травой груды битого камня, устилающие весь неф вплоть до благородной апсиды, единственной, еще сохраняющей свои начальные формы.
Вид с этой естественной террасы, подвешенной между пиками Кара Дага и равниной, был прекрасен и всепокрывающе безмятежен. Несмотря на высоту и заброшенность, вся местность обладала каким-то поразительным свойством узнаваемости и близости. Бродя от церкви к церкви, как это делали византийские обитатели города, мы все глубже погружались в жизнь десятого века. Византийский пифос огромных размеров, рядом с турецким домом, конечно, подвергался ремонту, но до сих пор использовался по назначению.
Измаил потащил нас дальше, в сторону от центра деревни, через каменистые поля, скрывающие должно быть остатки множества улиц и строений, к северо-западной оконечности селения, где жмется друг к другу группа разрушенных почти до основания домов. Он рассказал мне, что разбор зданий на строительные материалы продолжался вплоть до совсем недавнего времени, а Белл писала о крестьянах, разбиравших развалины, чтобы очистить место для посадки дынь. Теперь, как мне было торжественно объявлено, эта пагубная практика прекращена. Всякий, тронувший хоть один камень Тысячи и одной церкви, был обречен нести ответ перед Измаилом, известным всем жителям горы, как человек, не склонный терпеть малейший ущерб своему авторитету. Я преисполнился уверенности, что руины отныне будут целее, тем более, что работа его облегчалась уменьшением населения Дегле.
К счастью, строение номер сорок пять в списке Белл выдержало натиск крестьян, времени и погоды, и его весьма бесформенные руины до сих пор высоки и местами сохраняют замечательную тесаную облицовку каменными плитами. Измаил утверждал, что это не церковь, а просто дом, хотя Белл описывала его, как монастырское здание. За его стенами также царствуют дикие цветы и высокие травы. На другой стороне огороженного пространства напротив холма расположены остатки купольной церкви (номер тридцать пять). Она тяжело пострадала, но на ее камнях хорошо переждать несколько минут в тишине, нарушаемой временами лишь шептанием ветерка в кронах одичавших плодовых деревьев. С соседнего участка Измаил выкопал какое-то растение, очевидно считающееся
-80-
деликатесом. Вкус его листьев, покрытых шелковидными белыми прожилками, был свежим и пикантным.
Мы возвращались обратно в деревню, и вершины Кара Дага, нависавшие над нами, еще зеленели кустарниками от весенних дождей. На самом высоком из пиков Гертруда Белл посещала монастырь с красивой купольной церковью, и я пожалел, что не могу последовать по ее стопам – это должно было стать заданием на следующий год. На нижних склонах следы террас, водяных желобов, цистерн и виноградных прессов свидетельствовали о высоком уровне сельскохозяйственной культуры византийского населения. Эта культура была источником удивительного процветания и изобилия, позволявшего людям уделять так много времени и сил возведению и украшению храмов, хотя Рамсей в весьма сварливом пассаже своей книги решительно утверждает, что «мало можно сказать в пользу этого провинциального византийского городка», который он описывает, как «пристанище невежества и скуки». Он полагает это лишь симптомом широкого «национального упадка», а главным источником этого упадка считает никого иного, как саму Православную Церковь. Утверждение само по себе весьма рискованное, но поучительно последовать за рассуждениями сэра Вильяма: нация была оставлена в руках Церкви и « в результате искусство, наука и образование умерли, а монастыри были покинуты». Победа Церкви означала «деградацию высокой морали, разума и Христианства».
Этот специфический выпад показывает, что взгляд Рамсея на Византию был все еще затуманен ядовитыми испарениями антивизантийских предрассудков, встающих с соблазнительно проникновенных страниц Гиббона. Это показывает, как тяжело было в начале ХХ века, даже для человека с исключительным знанием памятников византийской Анатолии, сломать привычку рассмотрения Византии, как общества суеверий и упадка. На деле, за исключением периодических приступов фанатизма, Православная Церковь не была враждебна ни искусству, ни образованию, ни даже к трудам языческих поэтов и философов. В качестве примеров можно привести библиофила патриарха Фотия в девятом веке или архиепископа Фессалоник Евстафия в двенадцатом, посвятившего много времени составлению комментариев к Гомеру, Пиндару и Аристофану. Вопрос настолько ясен, что не нуждается в доказательствах.
Без сомнения, большинство насельников Бараты было неграмотно, но это связывалось скорее с отдаленным расположением города, чем с религиозным обскурантизмом. Провинциальные «скука и невежество» совсем не являются оригинальными изобретениями Православного Христианства, и, в сравнении с ничтожеством большинства западных городов девятого и десятого веков, Барата просто сияет, как светоч цивилизации и успешной жизни.
Время с 850 до 1050 года, когда верхний город был на подъеме, никак нельзя назвать временем «национального упадка». Это был апогей Византии, когда империя под управлением Македонской династии переживала продолжительный период безопасности и процветания, а наука и искусства развивались, как никогда прежде.
По всей вероятности на Черной Горе редко велись дискуссии о достоинствах Платона и Аристотеля, а речь не изобиловала цитатами
-81-

из Гесиода и Еврипида; там не работали со слоновой костью и не делали эмалей; ремесленники не пытались имитировать шедевры греко-римского искусства, а мозаичное искусство было слишком сложным и дорогостоящим, но продолжительный всплеск строительной активности в этой местности на протяжении двух столетий являлся интегральной частью этого великого расцвета византийской цивилизации.
Как гид Измаил был в чем-то сродни артисту. Самую красивую – тридцать пятую – церковь, которую мы заметили еще при приближении, он приберег напоследок. Очарование ее умножалось благодаря расположению на крутом склоне, откуда открывались захватывающие виды на долину Коньи и дальние исаврийские холмы. В плане – сводчатой базилики – она немного отличалась от других виденных нами церквей, но в ней все выглядело привлекательнее – соотношение различных элементов, их пропорции, качество кладки и даже насыщенный, золотисто-коричневый цвет камня. Внутри черепаха мирно ползала под благородными арками аркады, а снаружи полная апсида с двумя перетяжками простых широких карнизов, казалось, гармонично вырастала из склона холма. Она была идеальна на своем месте, как и подобает греческим храмам. В конце-концов даже сэр Уильям Рамсей пленился красотой «Тысячи и одной церкви»:
«Великая традиция византийской архитектуры сохранилась в этой глуши до наших дней. Она не зачахла и не умерла постепенно, она просто пришла к концу вместе с христианской империей, поскольку исчезло поле для ее деятельности. Она не смогла пережить утраты свободы. Она была последним выражением свободного эллинского духа». Когда турки захватили гору вскоре после 1071 года, они не были замечены ни в каких злодействах и некоторое время жили бок о бок с греками, но в начале двенадцатого века последние начали покидать гору. Церкви больше не возводились, а виноградники и сады, лелеявшиеся столетиями, стали приходить в упадок.
На обратном пути в Караман Измаил настоял, чтобы мы остановились пообедать в его доме в унылой деревушке Uckuyu, лежащей в долине между Дегле и Маден Шехри (Degle and Maden Sehri). Не знавшая о нашем приезде жена Измаила, тем не менее умудрилась соорудить восхитительное жаркое из томатов и баклажанов, приготовленное на бараньем бульоне, сопровождаемое потрясающими, тонкими, как бумага, хлебами, служившими и тарелками, и салфетками. До этого момента Измаил выступал для меня лишь в роли Хозяина Горы, но теперь в нем открылись новые подкупающие стороны. Милая соседская девчушка в красно-белом праздничном платье с прихотливыми оборками забрела в дом и немедленно забралась к нему на колени. Они тихо болтали некоторое время, и манеры Измаила были мягкими и уважительными. Сам воздух был наполнен дружелюбием, и крохотный котенок беспрепятственно бродил между яствами по каменному столу. Трое симпатичных сыновей Измаила весело приветствовали нас, но их отец, будучи человеком передовых идей, был горд своей разумной дочкой, уехавшей в Анкару изучать литературу в тамошнем университете. Сыновья были холостыми и, когда я выразил удивление этим фактом, мне объяснили, что у них нет денег
-82-
заплатить калым. Поскольку сумма была незначительной для иностранца с долларами, я предложил заплатить хотя бы за одного, но Ибрагим прозрачно намекнул, что Измаил не возьмет деньги. В благодарность за помощь и гостеприимство он просто попросил отвезти в Караман сыр. Сыр размером с двенадцатифунтовую сумку
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments