?

Log in

No account? Create an account

khmelev's Journal

History

20th December 2007

6:44pm: по просьбе читателя
СТАМБУЛ


Прибытие

В самолете Париж – Стамбул, летевшем на восток поверх густых слоев облаков, мне вспомнилось, что прошло почти тридцать лет с того момента, как я впервые услышал о Византии. Это случилось в душный и скучный школьный полдень. Я читал сжатый очерк истории Римской империи и был изумлен, узнав, что империя, сохранившая самоназвание Римской, со столицей в Константинополе, просуществовала до невозможно поздней даты 1453 года. Вскоре я узнал, что кое в чем у этой империи была очень дурная репутация. Само имя было синонимом застоя и упадка. Тогда же мне показалось маловероятным, что цивилизация может «загнивать» более тысячи лет. Такая живучесть, по крайней мере, предполагала в народе и культуре наличие колоссальных резервов энергии и упорства. Мое любопытство росло. Часы, проведенные в гулкой ротонде Манчестерской центральной библиотеки, познакомили меня с искусством и архитектурой Византии. Я увидел не «декаданс», а бесподобное слияние духовной утонченности и избыточной вещественной роскоши. Нечто величественное и таинственное, в чем-то отталкивающее и оклеветанное, но в любом случае ждущее моего понимания и приязни.
В 60-е годы, бывая в Греции, я выискивал Византийские памятники – монастыри Дафни и Оссиос Лукас, крепость Монемвасию и разрушенный город Мистра, красные крыши церквей которого теснились в зелени кипарисов, придавленные чудовищной массой Тайгетских гор.
В Университете Бирмингема меня поддержал профессор Энтони Брайер (Anthony Brayer), невысокого роста румяный джентльмен, чьи воротнички и галстуки постоянно находились в состоянии невообразимого хаоса. Мне это казалось даже романтичным, так как подчеркивало его энтузиазм по отношению к предмету исследований и бурное негодование в связи с малейшей попыткой посягательства извне. Я принялся за дело с не меньшим задором, а он отвечал добротой и симпатией на мою длиннющую поэму « Падение 1453 », хотя и не отказал себе в том, чтобы отметить кое-какие огрехи.
Именно благодаря магии имени профессора Байера среди коллег – византинистов, мне удалось увидеть высоко в горах Трудоса на Кипре фрески Лагудеры, когда они еще находились в состоянии реставрации. Забравшись на строительные леса, я буквально, лицом к лицу, приблизился к ангелам, святым и придворным Византии. Я помню череду дев с обетными свечами в руках. Утрата пигмента привела к тому, что сами свечи превратились в грязные пятна или совсем исчезли, но руки, лики и широкие одеяния синего и алого цветов оставались столь же чистыми, как и почти восемь столетий назад во времена Комнинов.
В 1968 году я побывал в самом Константинополе, путешествуя из конца в конец Европы по железной дороге, что было тем медленнее, чем ближе приближался я к конечной цели. Временами состав почти застывал в какой-нибудь безвестной долине, прорезанной широкой и мутной рекой, где взгляд останавливался лишь на бескрайних полях подсолнухов, как по команде в закатное время поворачивавших головы на запад. Я с трудом сдерживал нетерпение, пока поезд, петляя, как сумасшедший, тащился по безлюдной провинции восточной Фракии, но первый же взгляд на огромные наземные стены великого города, спускающиеся к берегу Мраморного моря, полностью искупил все невзгоды странствия. Я приехал в то место, которое император Михаил VIII Палеолог называл «Акрополем Вселенной».
Теперь, почти двадцать лет спустя, изменился не только способ передвижения. Цель моего пути лежала далеко от Стамбула. Из-за дорожной усталости я рассчитывал уехать из города на другой день и тронуться в пятинедельное путешествие, которое должно было привести меня из Яловы на южном берегу Мраморного моря в Каппадокию, в самое сердце Анатолийского плато.



- 6 –

Самолет стремительно нырнул сквозь облака. Неприветливая морская панорама прошла перед глазами, и через несколько минут мы приземлились.
6:57pm: продолжение
Влахерны и черный дождь

В мае в Турции сухо. Или почти сухо. Но в дни нашего приезда вся страна переживала самую паршивую и дождливую весну за последнее десятилетие. Съежившийся под рваными клочьями плачущих облаков город представал в своем самом печальном обличье. Впрочем, меланхолия, причем при любой погоде, возможно, является ключевым словом для Стамбула. Она сквозит в безликих шеренгах белесых новостроек, вышагивающих в ближние пригороды; в желто-белых пятнах сыромятен, жмущихся к стене Феодосия; в зловещей веренице танкеров, закупоривающих Мраморное море, и в печальных глазах торговца коврами, произносящего в никуда «как дела?» и отвечающего самому себе с улыбкой: «сам то не очень…».
Первый встречный сначала глядел на небо, а потом бормотал извинения. Дождь шел три недели практически без остановки. Владельцы отелей и кафе, как и всевозможные зазывалы, были в отчаянии, и только немногие туристические автобусы из Болгарии и Румынии, забрызганные грязью выше крыши, виднелись у Святой Софии. Исторгаемые ими печальные толпы совсем не горели желанием изучать те места, откуда на них в течение веков изливались потоки веры, культуры и …политических притеснений. Если их глаза и выражали что-то внятное, то это было желание прикорнуть где-нибудь на солнцепеке, но безжалостный холодный дождь продолжал поливать гравий чайных садиков. Только правительственные чиновники, да синоптики (что им размышлять о таинственных материях) продолжали сомневаться в том, что непогода как-то связана с нефтяными пожарами, до сих пор полыхавшими в Кувейте. Говорили, что где-то на юго-востоке выпал черный дождь.
Я много раз представлял себе нашу переправу в Азию. Это должно было случиться, как можно раньше, сразу же после нашего приезда, - «когда закатное солнце золотит спокойные воды Пропонтиды…». На деле же мы были обречены ждать, пока реальность снизойдет нашим самым скромным ожиданиям. Потоки дождя продолжали омывать город и единственное, что нам оставалось делать, это направиться осматривать печальные останки Влахернского дворца, расположенного в дальнем северо-западном углу старых городских стен в запущенном, полу деревенском районе, известном под названием Балат.
Такси высадило нас на узкой улочке, ведущей к мечети Айвас Эффенди и видневшейся за ней башне Исаака Ангела. Сложенная из гранитных плит и увенчанная павильоном, связанным с основной постройкой фрагментами, похищенными из более ранних сооружений, башня представлялась вполне подобающим памятником незадачливому императору, свергнутому и ослепленному своим еще более никчемным братом. Между мечетью и башней широкие бетонные ступени, засыпанные всяким мусором, вели непосредственно к фундаменту дворца, некогда из-за своей роскоши бывшего предметом зависти всего мира.
Хотя путеводители рассказывают, что Влахерны были построены в одиннадцатом или двенадцатом веке, известно, что уже в VI веке на этом месте существовал дворец. Он состоял из трех больших залов, но долгое время был в тени Большого Дворца, располагавшегося на противоположном конце города в местности, полого спускавшейся от Ипподрома и Святой Софии к берегу Мраморного моря. Час славы для Влахерн совпал со временем правления династии Комнинов (1081 –1185), когда они были избраны в качестве резиденции целым рядом блистательно волевых и умных императоров – Алексеем I, Иоанном II и Мануилом I. Последний уделял исключительное внимание украшению дворца, где в закатные годы двенадцатого века императоры и двор имели последнюю возможность насладиться празднествами и церемониями, не стесненными соображениями экономии и ответственности.



- 7 –

Стены и потолки были покрыты мозаиками, изображающими сцены из Илиады, Греческих трагедий или триумфы Александра. Западные гости порой почти теряли дар речи от удивления. Путешественник XII века иудей Вениамин из Туделы (Benjamin of Tudela), например, был убежден, что драгоценные камни огромной короны Мануила I Комнина, подвешенной над его троном, вполне позволяли обойтись без освещения в ночное время. Особенно выразительно свидетельство французского монаха Одо Дейльского, также человека XII века, как правило, едко критичного ко всему византийскому. О Влахернах он пишет восторженно: «Их внешние фасады почти бесподобны, но красота внутренних покоев превосходит все, что я мог бы сказать о них. Повсюду изукрашенные искусным сочетанием золота и многоцветьем всех видов камня; полы из мраморных плит, подогнанных друг к другу с изощренным мастерством. Не знаю, что и для чего является большим залогом – редкое ли искусство для большей красоты или роскошь материала для огромной стоимости».
От всего этого великолепия не осталось почти ничего. Огромные красные башни, построенные для защиты западного крыла дворца, пожалуй, являются наиболее яркой сохранившейся деталью, однако фундаменты за мечетью Айвас Эфенди являют собой мрачную картину голых кирпичных сводов, напоминающую фрагменты разбитого черепа. В 1195 году где-то в этих безрадостных подземельях был заточен и ослеплен Исаак Ангел, низвергнутый из своего многоарочного павильона, глядящего на леса и холмы за городской стеной.
Неподалеку от Влахерн дружелюбный старичок выскочил из деревянного дома, заросшего платанами вперемешку с фруктовыми деревьями, чтобы засвидетельствовать турецкое гостеприимство и сказать, как сильно он любит Америку и президента Буша. Не зная, как отвечать на подобные излияния, я без всяких рассуждений поблагодарил его и перевел разговор на красоту деревьев его сада.
Да, - согласился он, - но плодов не увидишь. Не дают созреть. Соседские дети обрывают все, как только первые зеленые сливы появятся.
Он произнес это без злобы: любовь детей к незрелым фруктам лежала вне обсуждения.
Мы спустились вниз по крутому склону Влахернского холма, в надежде найти место, где стояла Церковь Богородицы во Влахернах, построенная Юстинианом для хранения Честной Ризы Богородицы и ее чудотворного лика, по преданию написанного Святым Лукой. Об этой Церкви и ее святынях рассказывали множество историй. Говорили, что в Великую Пятницу сами собой раскрывались занавеси, скрывавшие образ. Во время осад, крестный ход с иконой обходил стены, чтобы поднять решимость защитников и внушить благоговейный ужас варварам, и надежные свидетели не раз подтверждали, что видели Пресвятую Деву в сверкающих одеждах, идущей по городской стене. До трагедии Четвертого Крестового похода никто никогда всерьез не подвергал сомнению мысль, что город находится под небесным покровительством. И как еще мог он избежать злобы бесчисленных врагов на протяжении восьми столетий? Общераспространенный византийский взгляд на этот вопрос выражен в Житии Святого Андрея Юродивого, чьи эсхатологические размышления были необычайно популярны. Когда Епифаний, его верный ученик, спросил святого: «Скажи, как произойдет конец этого мира? Как этот город, Новый Иерусалим, прекратит свое существование?», Андрей отвечал безмятежно:
«Относительно нашего города, ты должен знать, что до конца времен он может не бояться врага. Никто не сможет одолеть его. Ибо он посвящен Пресвятой Богородице, и никто не сможет вырвать его из Ее рук. Многие народы будут нападать на его стены, но рога их будут поломаны и они обратятся с позором в бегство. Мы же многое обрящем от них».





- 8 –

Однако Богородица была не в силах защитить свой город от пожаров, временами поражавших его, и в 1434 году Ее церковь во Влахернах сгорела. К тому времени империя настолько обеднела, что оказалось невозможным собрать средства на восстановление храма и это обстоятельство было более печальным признаком упадка, чем фальшивые драгоценности, использованные во время коронации Иоанна Кантакузина почти столетием раньше. Эти маленькие кусочки красного, голубого и зеленого стекла, поразившие поэта Кавафиса, как «подобье какого-то печального протеста и неприятья нищеты несправедливой» (перевод Ю.Мориц) возлагавших на себя корону.
К моменту турецкого завоевания Влахернская церковь представляла собой обугленный остов, но само место сохранило свой священный характер благодаря святому источнику, продолжавшему бить из под земли долгое время и после исчезновения иконы Богородицы и Ее благоуханной Ризы. Блуждая по кривым улочкам Балата, мы толком не представляли себе цели наших поисков. Что могло остаться? Я знал, однако, что турки называли святой источник АЙЯЗМА (ayazma), позаимствовав это слово у греков, и вскоре увидел это слово, нацарапанным на арке ворот, увенчанной крестом. За воротами лежал розовый сад во всем своем великолепии, питаемый благословенными водами и украшенный резными капителями искусной работы и фрагментами антаблемента. В глубине сада, под деревянным навесом, нашла пристанище современная Влахернская церковь – выкрашенное в розовый цвет шаткое сооружение, больше напоминающее летний домик, чем храм. Во всей обстановке этого места чувствовалось какое-то странное веселье. Ощущение это усилилось еще больше, после того как кто-то невидимый начал швырять через ограду сада поленья. Одно за другим. Такими и запомнились мне Влахерны: розы и стук и грохот падающих поленьев.
10:09pm: продолжение
Город в конце времен.


Небо оставалось угрожающе серым, но дождь, наконец, перестал и мы решили добрести от Влахерн – Балата до церкви святого Полиевкта, находившейся в центре старого города в районе под названием Аксарай. Это оказалось серьезным испытанием для моих способностей к ориентированию на местности. Части города, которые мы проходили, вежливо именовались «неразвитыми», что на деле означало бедность населения и расположение улиц столь хаотическое, что исключало саму возможность существования каких-либо надежных планов и карт. Полагаться можно было только на самого себя. Новички, которых угораздит в Стамбуле отклониться от привычных туристических троп, зачастую испытывают буквально отчаяние при виде убожества, толчеи и беспросветной нужды его беднейших районов. Эта картина, однако, очень ожидаема: два разграбления, первое из которых сопровождалось опустошающими пожарами, давали основание думать, что почти ничего не осталось от византийской частной архитектуры. Хотя, бродя по городу, то и дело проходишь мимо запертых или просто заброшенных церквей XII и XIV веков – церквей, некогда напоминавших реликварии или шкатулки с драгоценностями. Даже очаровательные оттоманские дома быстро исчезают, а немногие оставшиеся жмутся друг к другу, как будто пораженные общим несчастьем, в то время как более поздние строения находятся в таком плачевном состоянии, что буквально близки к разрушению.
Хотя мы привыкли думать о средневековом Византии, как о городе, полном изысканных зданий и портиков, все же это является явным преувеличением. В 527 году, когда Юстиниан взошел на трон, Византий все еще сохранял широкие, рациональные контуры, свойственные классическим городам. Он располагался на площади восьми квадратных миль, а населяло его, как минимум, около полумиллиона человек. Но в 542 году бубонная чума, распространившаяся через Египет из Эфиопии, впервые появилась в городе. Она свирепствовала около четырех месяцев и, согласно отчетам современников, каждый день уносил от пяти до десяти тысяч жизней. Чума или другие невыясненные эпидемии еще не меньше шести раз посещали город до конца столетия. Даже делая скидку на риторическое преувеличение, к которому византийцы были особенно склонны, это означало, что численность населения сократилась, по меньшей мере, на две трети.

- 9 –

Чума возвратилась с прежней силой в 747 году, произведя новые страшные опустошения, и с этого времени характер города окрасился в печальные и гнетущие тона. Центральная осевая улица (Меса) осталась на месте, как и многие великолепные площади, но обширные территории отошли под поля, огороды и кладбища, а колоссальные общественные здания превратились в руины. Никто из тогдашних жителей не мог избежать знания о том, что когда-то город переживал лучшие времена. Неизлечимая ностальгия, переживавшаяся ими, находила выражение и в языке литературы, в тех формах греческого языка, которые никто не употреблял в обыденной речи уже сотни лет.
И в отсутствие внешней угрозы существованию со стороны арабских полчищ или варварских армий, это было совсем непростое место. Астрологи и предсказатели будущего были в большом почете, но даже те, кто не мог оплатить их услуг, просто рассматривали античные статуи, во множестве украшавшие улицы, и гадали по ним, если видели в том нужду. Тот факт, что триумфальные арки и мемориальные колонны были покрыты сценами войны и пленения, подстегивало самые мрачные предсказания. Согласно святому Андрею Юродивому в Последний День Господь в гневе косой взрежет землю под городом. Все воды земли устремятся в образовавшийся надрез, образовав колоссальную волну, которая вздыбит город и, прокрутив его, как жернов, опустит в мрачную бездну. Соображение, что это событие вряд ли произойдет до конца света, совсем не выглядело столь обнадеживающим, как может показаться на первый взгляд. Византийцы были уверены, что времени почти не осталось. На основании писаний конец уверенно ожидался в шестом веке, а затем в седьмом. Позднее было высчитано, что светопреставление произойдет незадолго до 1324 года, так как существовало поверье, что город не доживет до тысячелетнего возраста. Когда и этот срок миновал без катаклизма, было сосчитано, что искомая дата выпадает на 1492 год.
В суровые времена седьмого и восьмого веков мысль о конце света должно быть выступала в роли своеобразного источника утешения, но в середине девятого века жизнь наладилась. Сила арабов иссякла, чума таинственным образом исчезла, а численность населения и экономика, напротив, быстро выросли. Начали строиться новые церкви и жилища. Вопреки императорским эдиктам, дававшим предписания относительно высоты дома, расположения отхожего места и организации водопроводной системы, новое строительство было совершенно стихийным. Некоторые участки осваивались настолько интенсивно, что богатые и нищие жили на них бок о бок; другие, напротив, оставались во многом сельскими, так что дома и монастыри были разбросаны вдали друг от друга среди полей и виноградников. Значительно выросло и число иностранцев. К 1028 году мусульман было уже достаточно для строительства мечети, но вскоре их значительно обошли выходцы с запада, в особенности итальянцы, чье богатство и высокомерие поместили их в фокус народного негодования, что выражалось в бунтах и редких убийствах.
Военные несчастья одиннадцатого и двенадцатого веков не смогли поколебать превосходство Константинополя: во всей Европе не было города, который мог бы соперничать с ним в размерах, богатстве и красоте. Оценки численности его населения в этот период сильно разнятся, но даже если мы остановимся на самой скромной цифре 300000 – против 800000 или даже миллиона -- это все же будет означать, что он был в три раза больше Венеции - самого большого западного города того времени. Когда флот Четвертого Крестового похода достиг видимости Константинополя, простоватые рыцари из Франции и Германии едва могли поверить своим глазам: изобилие дворцов, башен и церквей, а самое удивительное – невообразимое количество народа, толпящегося на стенах. Автор хроники Жоффре де Виллардуен описывал, что « они и представить себе не могли само существование такого города».
Константинополь был парадоксальным местом – Новый Иерусалим и Новый Вавилон, самый христианский из всех городов и мать всех пороков, объект желания и предмет страстной ненависти. Одо Дейльский замечал, о городе Константина, что «во всех отношениях он превышал умеренность. Насколько он богаче прочих городов, настолько и более развратен». Константинополь двенадцатого века предвосхищал невообразимые мегаполисы конца века двадцатого и, если допустим несколько вольный перенос, жалобные письма поэта Иоанна Цеца (1110 – 1183) затрагивают ноту, звучащую поразительно близко для тысяч «осажденных» Ньюйоркцев.


- 10 –

Цец жил на втором этаже трехэтажного «многоквартирного» дома, напротив которого монахи близлежащего монастыря разрыли всю дорогу, да так, что порой он не мог ни войти - ни выйти из собственного жилья. Дожди превращали соседние улицы в непроходимое болото, сосед сверху держал свиней и имел двенадцать детей, которые непрерывно мочились и «производили вполне судоходные реки из своей мочи». Потолок его комнаты был поврежден из-за худой водосточной трубы, домовладелец ничего не делал, все вокруг заросло травой. Вдобавок ко всему, он видел и очевидную угрозу пожара, замечая, что если не сгорит заживо, не утонет в нечистотах или не погибнет под падающими свиньями, то надо будет заставить хозяина выкосить траву, починить потолок и выселить верхнего соседа.
Справедливости ради, следует заметить, что Цец писал и восторженные стихи о родном городе, хвастая, что знает, как поприветствовать вежливо иностранца на его собственном языке, будь то русский, арабский, турецкий, латинский или иврит. Ничто не заставляло его проводить все свое время в небезопасной квартире; литературный талант делал его желанным гостем в самых фешенебельных домах и на вечерах, где бывали и члены императорской семьи. Несмотря на постоянные стенания, трудно представить себе его, живущим в каком-нибудь другом месте. Как всякий подлинный византиец или,- коли на то пошло, Ньюйоркец он верил, что на свете есть только один ГОРОД.
10:29pm: Read more...Collapse )
10:44pm: Георгий Иванович -
почти уникальное сочетание абсолютного мальчишества, склонности к мистификации, стремления заработать деньжат (даже за счет окрашивания воробьев анилиновыми красками), эпикурейства и ясного и четкого мышления, не терпящего компромисов.
(после встречи в Лондоне с явным самозванцем, выдававшим себя за его внука и пытавшимся выманить аванс за несуществующие письма чуть ли не к Черчилю)
Powered by LiveJournal.com