khmelev (khmelev) wrote,
khmelev
khmelev

больше никогда

БОЛЬШЕ НИКОГДА (never thereafter)

По вечерам в Эгридире облака иной раз собираются вокруг вершины горы Барла, и широкие потоки закатного света, пронзая их, освещают спокойную голубизну вод, а холодный бриз задувает с холмов, расположенных к северу от озера. Где-то в этих холмах в 1176 году султан Килич Арслан разбил императора Мануила I Комнина в решающей битве при Мириокефалоне. Невозможно быть более точным в определении места сражения: крепость Мириокефалон была разрушена уже при Мануиле, а к нашему времени ее следы исчезли окончательно. Определенно мы знаем лишь то, что Мануил, воздав должное Архангелу Михаилу, выступил из Хони (Хоней) и медленно двинулся на восток в сторону Коньи, где за Мириокефалоном султан заманил его армию в ловушку в узком проходе, известном под именем Циврица (Tzivritze)..
Нет также полной ясности, почему эта битва вообще произошла. Византийское присутствие в Малой Азии сильно возросло после возврата Никеи и прохождения войск Первого Крестового похода. Алексей, Иоанн и Мануил Комнины восстановили контроль над всей западной Анатолией, также, как над Средиземноморским и Черноморским побережьями, и государство сельджуков было строго ограничено пределами центрального плато. К 1176 году византийцы и турки находились в тесном и продолжительном соприкосновении около столетия, и непростой, но вполне реальный, баланс власти был достигнут.
Византийские авторы последовательно враждебны по отношению к туркменским кочевникам, совершавшим набеги на Фригию и другие пограничные области, но их отношение к сельджукам Коньи не было столь простым. Ко второй половине двенадцатого века сельджукский султанат был хорошо организованным, цивилизованным государством и его правитель, волевой и последовательный Килич Арслан II, был известен терпимостью к многочисленным христианам, проживавшим в его границах. Существовал даже определенный дипломатический и торговый обмен, и мусульманские купцы имели возможность торговать в империи. При византийском дворе обретались турки, занимавшие влиятельные позиции (благородные члены семьи Аксух); были и греки занимавшие аналогичные места при сельджукском дворе. Мануил наиболее ярко демонстрировал свое восхищение сельджукской культурой, построив здание в сельджукском стиле с потолком, напоминающим сталактиты, в пределах Большого Дворца, а в 1161-62 годах в течение восьмидесяти дней играл роль хозяина для самого султана.
Мануил славился своим величием и широтой взглядов, и Килич Арслан был поистине ослеплен пышностью императорской столицы и великолепием праздников, дававшихся в его честь, включая потешное морское сражение. Без сомнения, это являлось весьма дорогостоящим зрелищем, но цель была исключительно политической. Оно призвано было убедить Килич Арслана в бесперспективности любого нападения на Богохранимый город и саму Империю, и, хотя султан
-62-

был далеко не так прост, он выглядел вразумленным увиденным. Во всяком случае, такое впечатление он хотел произвести. В залог будущей дружбы император и султан дали несколько дружеских обедов, и Килич Арслан распорядился возвратить империи часть завоеванных городов. Он также согласился помогать Мануилу войсками и вообще выглядел игравшим роль вассала.
С византийской точки зрения ситуация выглядела наилучшей. Дружеское турецкое государство обретало право на существование, но престиж и влияние Византии сохранялись во всей Анатолии.
Почему же Мануил обратил оружие на Килич Арслана в 1176 году?
Султану действительно был выгоден мир, но даже византийские источники намекали, что между двумя сторонами наблюдались мелкие провокации. Например, туркменские набеги, бывшие результатом небрежности самого Мануила, так-как и в Константинополе признавали, что кочевники действовали независимо от сельджукского правительства, для которого они также являлись головной болью. Килич Арслан тянул с передачей обратно в византийские руки города Сиваш, как он обещал ранее, но это вряд ли могло оправдать широкомасштабное наступление на его столицу, когда возможно было бы достаточно простой демонстрации силы для возвращения к приемлемой ситуации, существовавшей за четырнадцать лет до этого. Взятие Коньи (Икония) могло бы уничтожить сельджуков, но оно не решило бы проблему кочевников. У империи не было сил удерживать в повиновении такое большое, враждебное и мобильное население и не подлежит сомнению, что устранение центральных турецких властей, которым туркмены, хоть и формально, но все же подчинялись, только ухудшило бы ситуацию.
Внешняя политика Мануила всегда была смелой и изобретательной. Временами, правда, она становилась чересчур амбициозной, вовлекая Византию слишком глубоко во внутренние проблемы Италии, Венгрии и крестоносных стран, в ущерб жизненно важным анатолийским провинциям. Мануил обожал славу, изображал свои победы, воплощая их в мозаики, на стенах своих дворцов и усвоил себе пышную юстиниановскую титулатуру.
Страдал ли он манией величия? Пожалуй, что нет. Он был слишком умен для этого. Возможно, суть вопроса заключалась в том, что Маунил нуждался во впечатляющей победе, чтобы держать в страхе своих многочисленных врагов. Империя больше не была изолированной от внешнего мира. Его военные экспедиции в Италию лишь объединили венецианцев, папу и германского императора Фридриха I Барбароссу в противостоянии Константинополю, а сведения о контактах между Килич Арсланом и Барбароссой только добавляли масла в огонь. Это открывало отдаленную, но тревожную перспективу объединенного наступления на империю с востока и запада, чего так опасались все его предшественники.
Эти соображения могли возникать в сознании императора, когда он вел свою армию на турецкую территорию к востоку от крепости Хома-Сублайон (Choma-Soublaion). Численность византийских сил была огромной,- вся колонна растянулась на несколько миль,- а в ее центре двигалась многосложная и громоздкая осадная техника. В составе армии было много иностранцев: англичане составляли большинство в императорской гвардии; части, охранявшие правое крыло осадного и обозного поездов, находились под командованием рыцаря-крестоносца Балдуина Антиохийского, значительное место занимали и турки-христиане.
Они наступали в пустоту. Султан сжег деревни и посевы; туркмены, «многочисленные, как саранча», совершали бесчисленные атаки; трупы собак и вьючных животных гнили в колодцах и цистернах. Вынужденные пить отравленную воду, солдаты страдали от дизентерии.
Когда Килич Арслан заговорил о мире, наиболее опытные военачальники Мануила настаивали на принятии условий султана, но император не слышал их и продолжал свое медленное наступление.
Авангард императорской армии без труда отразил нападение основных сил турок в проходе Циврица и вырвался на открытое пространство, где и остановился, но огромный осадный поезд застрял в узком проходе и турки набросились на части Балдуина. Песчаная буря завершила разгром: люди не различали своих и врагов, беспорядочно убивая друг-друга.
Впервые в жизни Мануил потерял самообладание. Он был готов уже бросить свою армию, но его спас командир арьергарда. Вместе они сумели достичь передовых частей и какое-то подобие порядка было восстановлено. Осадный поезд был потерян, Балдуин убит, как и большинство его солдат, но основная часть армии сохранилась.
-63-

На рассвете следующего дня император и султан объявили о перемирии и приступили к переговорам. Историки не раз высказывали удивление мягкостью условий Килич Арслана (он просто потребовал срыть укрепления Дорилея и Хомы) и отдавали должное благородному поведению великого визиря султана, принадлежавшего к известному византийскому роду Гаврасов. Возможно, они просто переоценивали серьезность с которой тогдашние (и нынешние) турки подходят к законам гостеприимства. Килич Арслан был гостем Мануила на протяжении трех месяцев, он делил с ним стол и принимал ценные дары, и он сам был бы унижен, лишись император всех знаков своего величия. Отступление проходило организованно, но солдаты императорской армии были деморализованы видом своих убитых товарищей, у которых турки вырезали гениталии.
Непосредственные последствия Мирикефалона были незначительными, но со временем восприятие этой битвы, как ужасающей катастрофы стало общим местом, с чем согласны и современные историки. Сам Мануил сравнивал ее с поражением Романа Диогена при Манцикерте. Он не был пленен, армия его продолжала существовать, но Мириокефалон нанес сокрушительный удар по его личному престижу. Он никогда не смог отрешиться от ужаса, охватившего его в клиссуре Цеврица. Гильом (Уильям) Тирский (William of Tyre) посетивший Константинополь в 1179 году, через год после смерти Мануила, оставил подробное описание его душевного состояния :

«с этого времени император выглядел подавленным, глубоко уязвленным в самое сердце, воспоминанием об этом судьбоносном несчастье. Никогда более не выказывал он веселья духа, столь свойственного ему прежде, никогда не представал веселым перед своими людьми, как бы они не упрашивали его. Никогда, в течение всей оставшейся жизни, не пользовался он отменным здоровьем, что прежде было свойственно ему в величайшей степени. Короче говоря, существующая в его душе память об этом поражении так угнетала его, что никогда больше он не снискал мира своей душе или обычного для него прежде присутствия духа.»

Западные враги Мануила не делали даже попыток скрывать свою радость от полученных известий о разгроме, и германский император писал ему в исключительно унизительной форме, называя его «царем греков», утверждая, что он, Фридрих, является истинным римским императором, коему Мануил обязан выказывать почтение наравне с духовным подчинением авторитету Папы. Хрупкость Комниновского существования была очевидна всем. Победа при Мриокефалоне разумеется не обеспечивала бы восстановление византийского господства в Анатолии, но делала такое развитие событий весьма реальным. Поражение и его последствия уничтожали такую возможность из области реальной политики и готовили сцену для окончательного краха эллинизма в Азии.
Мануил являлся последним императором, воплощавшим в собственной личности имперский миф во всей его блистательной полноте. После Мириокефалона все его величие свелось к пустоте, и его притязания наследовать Константину и Юстиниану обернулись прахом. С его смертью в 1180 году Византия навсегда утратила силы великой державы. Еще какое-то время Константинополь сохранял позиции величайшего города христианского мира, но и эти возможности были утрачены менее чем через четверть века.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments