khmelev (khmelev) wrote,
khmelev
khmelev

пальмира

Пальмира обязана своей всесветной популярностью, растасканностью на цитаты и штатной ролью всеобщего эталона нескольким обстоятельствам. И первое из них конечно живописность. Поразительно, как, при удушающем однообразии пустынного пейзажа, лишь разница оттенков желтого, охристого и коричневого, - от бьющей на солнце почти белизны до волнующей черноты закатных ракурсов, - создает целую гамму настроений и переживаний. Эти виды буквально с момента обнаружения манили к себе не столько историков и интерпретаторов сколько художников. Александр Яковлев, в 31-32 г.г. путешествуя по заданию тестя - Ситроена - по Азии, произвел именно в Пальмире неимоверное количество гуашей, страясь передать с помощью цвета символическую и метафорическую наполненность этого места. Взгляд на пустыню, усеянную развалинами, особенно с высоты стен арабского замка, нависающего над городом, дает массу возможностей поразмышлять о бренности существования, о неминуемом крахе цивилизаций, о хрупкости человека по сравнению с камнем. Впрочем, меня ни на минуту не оставляла мысль, что если подвергнуть удару фронтовой авиации какой-нибудь санаторий Совета Министров СССР, выстроенный в стиле "высокого репрессанса" на Южном берегу Крыма, а потом дать ему спокойно выстояться пару сотен лет наедине с дикой природой, то живописность его развалин вполне сможет конкурировать с Пальмирой.
Еще одним обстоятельством, сыгравшим ключевую роль в звездной судьбе этих руин, явилось чрезвычайно своевременное и грамотное представление их европейской публике. В середине 18 века двое англичан - Роберт Вуд и Джеймс Доукинс - добрались до Пальмиры (1751 г.) и соорудили внушительный увраж, полный гравюр, предвосхитивших во многом бесчисленное количество последующих романтических изданий такого рода. Эта книга была переведена на множество европейских языков, воскресила моду на мало кому известную до того Зенобию, прозябавшую на страницах истории Поллиона, и запустила в мир сказку о Пальмире, которая полностью оторвалась от прототипа и распустилась пышным цветом на берегах Невы в форме "Северной Пальмиры".
Примечательно, что главным употребителем этого словосочетания в русской словесности был Фаддей Булгарин, непрестанно сравнивавший Петербург с никогда невиданным им заброшенным городом. В Сирии и в Ливане есть места, соотносимые с Петербургом, как по культурной, так и по смысловой насыщенности, но Пальмира, ИМХО, относится к их числу в последнюю очередь. Здесь бродят призраки не воинов и святых, но купцов и менял, и, если искать аналогий с Пальмирой в настоящем, то скорее на место может претендовть Нью-Йорк. Тем более, что скелет Манхэттена, представленный в окружении безлюдной пыстыни, как раз напоминал бы ребра и сочленения засыпанной песком Пальмиры.
И вместе с тем и в этом городе есть два места, напоминающие не о купеческом размахе и предприимчивости, а об имперской вертикали всемирной истории. Это военный лагерь Диоклетиана и, как это ни парадоксально, все тот же ориентальный храм Бела. Если, стоя внутри, присмотреться к его стенам, то на них становятся заметны почти акварельно размытые блеклые остатки фресок - ряды святых, увенчанных нимбами, и сцены евангельской истории. Это напоминание о том, что длительный период своей истории Пальмира - Тадмор была вполне христианским городом, а храм Бела служил местом епископской кафедры.
Христанство было выкорчевано отсюда очевидно персами, отомстившими за близких им по духу тадморцев, пострадавших от римлян. А мы, руководствуясь этими двумя чертами, скорее трудноразличимыми штрихами - военным и христианским - двинулись дальше в совершенно иной и по духу и по виду город - Сергиополис.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments