khmelev (khmelev) wrote,
khmelev
khmelev

все в прошлом

Женева – довольно скучный город, особенно если мотаться туда часто и по делам. Без обыденных забот там вообще труба, тем более, зимой, когда озеро выпадает из числа развлечений. Холодно, ветрено, скучно. Кальвинизм плюс часовое производство в сочетании с private banking дает странный эффект. Они - в противоход мировой тенденции – даже закрывают музеи. Например, после смерти мецената Оскара Геза ликвидировали Petit Palais и продали всех Модильяни и Пикассо. На что потратили деньги – неизвестно. Скорее всего на какие-нибудь продвинутые инсталляции с презервативами, унитазами и плохими фотографиями.
Мы с весьма юным спутником, проделав большую часть бумажной работы, поняли, что должны дня три сидеть без дела и ждать очередную порцию каких-то бессмысленных американских документов. Ходить кругами по трем улицам, есть фондю и разглядывать довольно однообразный набор пожилых проституток в витринах Rue de Berne было решительно невозможно И тут выяснилось, что в Базеле ленинградский «Зенит» будет играть с местной командой. Это единственное упоминание футбола, так что прошу меня за это извинить, хотя именно мазохистское желание очутиться в толпе поддатых соотечественников и явилось формальной причиной дальнейших ностальгических переживаний.
Короче говоря, мы бросили чемоданы в каком-то Эксцельсиоре или Президент-отеле и в 8 утра на поезде отправились в Базель. Я там прежде никогда не бывал за исключением мимолетного промелька в немецкой его железнодорожной части много лет тому назад, но был весьма наслышан про замечательный музей с совершенно уникальными Шагалами. Плюс еще непонятное томительное чувство, связанное с этим городком, которое я все не мог формализовать сидя в вагоне.
Выйдя на площадь – человеческая площадь, какая и должна быть в нормальных городах без всяких стеклянных и бетонных наворотов – с изобилием тараканами разбегающихся в разные стороны трамваев, первое, что я увидел, переходя ее наискосок, был трамвай номер 10. На нем в качестве конечной точки назначения большими буквами было написано Dornach. Медленный арифмометр в голове на этот раз сработал довольно скоро. Так вот почему меня всю дорогу изводило странное чувство узнаваемости почти приближающееся к классическому дежа вю…
Конечно, последние лет тридцать я вряд ли часто осознанно вспоминал имя Штейнера. Но сказать, что оно было мне совсем безразлично, невозможно. Где-то на периферии сознания Herr Doktor все равно присутствовал, если не в своем обличье, то в виде Джереми Айронса, на которого он, на мой взгляд, был чрезвычайно похож.
По рождению и воспитанию я принадлежу к тем полуинтеллигентским кругам, где всегда кто-то как-то был не чужд антропософии. Или тому синкретическому российскому учению, которое соотносилось с именем доктора, но на самом деле, конечно, было и шире и верхогляднее, чем по-немецки систематизированные глубокие воззрения основателя новой науки, вобравшей в себя все и вся.
Моя крестная Мария Николаевна Р-ва, будучи внешне совершенно ортодоксальной православной (прощения за «туфто»логию) имела в своем «иконостасе» – правда пониже икон – и фотографию загадочного доктора, и похожую на королеву Викторию, Блаватскую, и даже таинственную для меня тогда Анни Безант. Ее сестра Нина Николаевна, отличавшаяся более бескомпромиссным характером, не признавала официальных религий и была верна своим невидимым дорнахским покровителям до самой смерти. В ранней юности она съездила из Петербурга в Гельсингфорс, где прослушала курс лекций Штейнера – подозреваю, что и не его, а какого-нибудь заместителя, вроде Бауэра – и нашла ответы на все русские вопросы. Ужас заключался в том, что она никогда – в отличие от сестры – не умела скрывать своих взглядов и лет 17 отдала «хозяину» только за то, что в ответ на все обращенные к ней нейтральные замечания всегда сворачивала к эфирным телам, кармическим предопределенностям и трехчленным структурам. Предельно формализованное советское общество по законам симметрии выстраивало и собственную противоположность в социальном зазеркалье и, как и вор в законе, становился неформальным руководителем местного локуса, так и безумная Нина приобрела какое-то несообразное ее подлинным качествам значение. К ней стали ездить адепты еще более странных учений за советом и назиданием. Я помню, как совсем мальчиком, был послан на автобусную станцию встречать какую-то важную гостью из Харькова. Пазик остановился, открылись двери из которых вывалился местный сброд, а потом появилась чудесная очень старая девочка в пионерской панамке, украшенной пластмассовым флер-д-оранжем, белых носочках с голубоватой каемочкой под дырчатыми копеечными сандалетами и с черной клеенчатой сумкой, где помещался весь ее жизненный скарб. Так должно быть выглядели какие-нибудь пышущие розовой аурой ложной святости катарские бабушки в Мон-Сегюре, радостно ступающие на инквизиционный костер. Я отвел божье создание к Нине, где они приватно побеседовали минут тридцать, предварительно облобызав друг-друга сестринским поцелуем. Потом отворились двери, харьковская старушка, чуть побледнев, вышла наружу, а меня попросили проводить ее на станцию без всякого ночлега и даже чаепития.
Что же случилось? Оказывается, несчастная приехала посоветоваться относительно своих диетических пристрастий. Выяснилось, что во всем разделяя строгие вегетарианские и прочие животнолюбивые правила, она никак не могла превозмочь в себе отвращения к клопам и тараканам, и соответственно уничтожала последних. Строгая Нина, выслушав посетительницу, никак не стала ее укорять, но, чуть подумав, вынесла вердикт:
- В таком случае немедленно покиньте мой дом…
И бедолага, только что проделавшая трехдневный бессмысленный путь, не присев толком, смиренно отправилась обратно.
Я провожал ее на станцию, но ни упрека, ни сожаления не заметил. Тем же розовым детским светом светились ее румяные щечки, также, почти не мигая, сверкали ее голубые глаза. И я до сих пор ясно вижу ее долгую дорогу на тягучих перекладных южных плацкартах до коммуналки на окраине Харькова, где под пьяный соседский матерок, доносившийся сквозь фанерные стены десятиметровой комнаты, она безропотно тянула свои счастливые дни и ночи, посвященные чтению слепых машинописных копий того, «Как достигнуть познания высших миров» под немигающим взглядом Рудольфа Штейнера и Марии Сиверс.
Нину ,надо сказать, все же мучило подобие раскаяния, тем более, что родная сестра в ее непосредственном присутствии уничтожала не клопов и тараканов, а колбасы и бифштексы. Так что я по дороге в Крым получил задание навестить несчастную, но в живых ее не застал. Целый час трясясь на трамвае, я наконец добрался до какой-то окраинной слободки, где на истошные звонки в дверь необъятных размеров полупьяный детина промычал мало членораздельное «откинулась»… ну, померла… т.е. подохла…
На вопрос о книгах или рукописях и фотографиях ответ был краток:
- Выкинули всю эту хуйню на помойку. Комнату надо было освобождать…
Под хуйней понималась обширная многолетняя теоретическая переписка с Андреем Белым, письма Волошина, Эллиса, фрагментарные послания Марии Яковлевны Сиверс – жены Штейнера – но точный состав архива вряд ли помнит в настоящее время и харьковская свалка.
Скептически – с высоты прожитых лет – оценивая быт и взгляды своих соседок, я расписываюсь в собственном ничтожестве. Во-первых, они своей судьбой доказали полновесный золотой – ну, пусть серебряный – стандарт собственных убеждений. Ведь даже ортодоксальная М.Н. отсидела 5 лет по экзотическому обвинению в «надругательстве над советскими орденами» и никогда – в отличие от своей эзотерической сестры – не была реабилитирована. А, кроме того, несмотря на провинциальную доморощенность всей их пошехонской теософии, замешенной на Алане Кардеке и журнале «Ребус», в них было одно удивительное качество, которого полностью лишено подавляющее большинство современников. Они не просто верили – они доподлинно знали, как все обстоит на самом деле. Можно спорить об их моральных дефинициях, но – совсем мальчиком – я знал, как и они, что все окружающее есть лишь морок и обман, что никакого Хрущева и Брежнева не существует на самом деле, а где-то в совсем другом эоне какие-то совсем непонятные существа ведут между собой бесконечный бой, отображающийся в нашем видении в образах таких анекдотических фигур. С тех пор многое изменилось, но в чем-то самом главном – исключая имен – я до сих пор с ними согласен.
Умирая, М.Н. захотела меня видеть очевидно готовясь в скором будущем дать отчет в своих обязанностях крестной. Она подарила мне картину, которая долгое время висела прямо над моей кроватью, будучи свидетельницей самых разных жизненных обстоятельств. Но, воротясь в Ленинград из недобровольных странствий, я был вынужден ее заложить. В кармане у меня было около 30 рублей, жить было негде и не на что. Моя знакомая предложила 1800 рублей на месяц из расчета 10%. Я согласился и уже через пару недель заработал какие-то деньги, устроился и примчался за картинкой.
- А я ее продала. Какой залог? Ты же продал? Деньги получил.? Ничего не знаю…
Так исчезла последняя материальная связь с прошлым. Когда пару лет тому назад я в очень престижной московской галерее увидел свою картинку, то в душе что-то шевельнулось. Причем настолько болезненно, что я проталкиваясь через толпу с десятым уже по счету бокалом вина был готов отдать за нее буквально все, что можно было себе представить…
Чупятов ангелы- А сколько стоят эти ангелы?
- Шестьсот тысяч.
- Ру..
-Долларов
- Понятно….
Короче говоря, понятно почему трамвай номер 10, направлявшийся в Дорнах откуда-то из прошлого не мог не подсадить меня на свою подножку…
to be continued
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 25 comments