khmelev (khmelev) wrote,
khmelev
khmelev

на углу кардо и декумануса... в семь вечера

Наконец-то вполглаза прочитал толстенный том, вышедший года два тому назад под названием « Сумерки Сайгона». Чтение местами любопытное, особенно для посвященных, а иногда наводящее на сентиментальные воспоминания. Даже очень плохому поэту Николаю Агнивцеву удавалось написать строки, вызывающие легкий перехват дыхания – отчетливый физиологический признак хорошей поэзии:

В Константинополе у турка
Валялся, порван и загажен,
"План города Санкт-Петербурга"
(В квадратном дюйме - 300 сажен).

И вздрогнули воспоминанья!..
И замер шаг... И взор мой влажен...
В моей тоске, как и на плане -
В квадратном дюйме -300 сажен!

А тут целый фолиант под 800 страниц петитом, где таких поводов для замедления шагов рассыпано без меры. Но одно как-то настораживает – неизменное апологетическое расшаркивание по отношению к почившему заведению и апелляция к парижским прототипам - Le Dome, La Coupole, Le Rotonde и т.д..

Вместе с тем, сравнение «Сайгона» с богатыми родственниками не выдерживает никакой критики. У них были двоюродные братья в России – прежде всего, именитый ресторан «Вена» http://www.encspb.ru/object/2804016767?lc=ru, десятилетию которого была посвящена специальная книга - http://sovcom.ru/index.php?category=auction&auctiontype=lot&lot=169&auction=57 –а также кабаре «Бродячая Собака» (Михайловская 5) и «Привал Комедиантов» (дом Адамини –,
Марсово поле 7), но они не смогли – и не могли – пережить революцию, а еще пуще, становление нового мира, где им все равно не нашлось бы места.
В 70-е г.г. мы с приятелем, одержимые зудом кладоискательства, проникли в подвал, где находился когда-то «Привал», в поисках панно Григорьева и Судейкина, украшавших некогда его стены. Только несколько истертых об асфальт метелок, дырявый ночной горшок в цветочек да совковая лопата были нашей добычей.
В советское время существовали «точки», где «духовка» и «менталка» совмещались с баром и меню a la carte, но это были в основном профильные заведения – совпис, домжур, дом актера, где всегда наличествовал мощный фэйс-контроль. Какие-то комсомольцы пробовали оседлать кафе «Сонеты» и сделать его «поэтическим», чтобы декламировать там Асадова, но затея эта провалилась, не успев расцвести. Так что подлинно патриотическим ответом Монпарнасу можно считать в городе Ленинграде только ресторан «Корюшка», где завсегдатай Глеб Горбовский писал свои «Стихи, написанные в ресторане «Корюшка»:


На невском берегу торчит сия твердыня.
Багров её кирпич и камеры глухи.
Коль мимо прохожу,
то кровь в сосудах стынет…
Мать-мачеха вдоль стен, и чахнут лопухи.

Известна всей стране её архитектура:
крестами корпуса… В глазницах –
сталь ресниц.
Российская тюрьма должна смотреться хмуро,
чтоб всякий, кто взглянул, бежал её границ.

На той же стороне, на побережье впалом –
ещё одна тюрьма, но смотрится светлей:
над нею купола святых Петра и Павла, -
как будто волнорез судьбы России всей!

Луч шпиля на заре собой являет чудо.
И ангел держит крест,
как некий смысл живой…
А в сумрачных "Крестах" есть камера,
откуда
крест виден из окна… В трёхсотой, угловой.

под музычку, «урезавшуюся» бандой клейзмеров, известной в дальнейшем, как «Братья Жемчужные». Самой популярной мелодией в их репертуаре была песня «С добрым утром тетя Хая, вам посылка из Шанхая», исполнявшаяся раз 20 за вечер и всякое выступление за огромные по тем временам деньги - за червонец. Ни Хемингуэй, ни Модильяни, ни Эренбург там бы не «проканали». Разве что Генри Миллер, но этого явно недостаточно для сравнения.
И вместе с тем, Сайгон, безусловно, был местом абсолютно уникальным. Возможно даже не имеющим подобий в Европе – разве что где-нибудь в благословенных городах Востока, где жизнь еще сохраняется в первозданной и наивной чистоте. И объяснялась эта уникальность совсем не составом публики, не какими-то внешними условиями, создаваемыми властью «за» или «вопреки» и уж точно не качеством кофе, - хотя он там и был отменным. Все определялось самим расположением этого «угла» на пересечении основной магистрали, идущей свостока на запад, и ее сестры, бредущей с севера на юг. Советская власть ведь только сама о себе мыслила в категориях прогресса и развития, а на самом деле во многом проседала до самого основания, как, собственно и пела в партийном гимне – «до основанья, а затем». Выходило это, как правило, чудовищным боком, но в данном случае – с организацией дешевого стояка, оснащенного импортными кофейными машинами – Лары - покровительницы города – несомненно сжалились, подсказав им эту чудесную идею. Метафизика Перекрестка или русской напевной и жалостной Росстани сама по себе включает в себе переплетение всех возможных пластов существования, коллизий и судеб. Это место встречи сил добра и зла, идеального и практического разума, верха и низа, право и лево и т.д.. , а ввинченное в подмышку креста наброшенного на гигантский город, созданный в неявной, но несомненной перекличке с классическими образцами – Петербург был основан ровно через 250 лет,-чуть ли ни день в день,- после падения Константинополя – оно еще и многократно усиливает взаимное вихрение этих энергий.
Перекресток во всех символических системах считается притягательной и опасной точкой, где самое место святилищам и алтарям, тем паче перекресток Cardo Maximus и Decumanus Maximus, чем, безусловно, являются Литейный и Невский в топографии Питера. Но что остается городу и людям, которых оставили боги?
В общем-то, только пить кофе. Желательно, крепкий.
Оттого-то любое уточняющее описание применительно к «Сайгону» является суживающим или обедняющим его значение перегруженного ковчега, заблудившегося трамвая или дирижабля неизвестного направления, где встречаются, не пересекаясь и даже не замечая друг-друга, совершенно разные люди, составляющие все вместе что-то вроде гигантской массовки фильма без начала и окончания – «Бал» Этторе Скола – или стаффаж городской картины с улицами и площадями, которую можно рассматривать бесконечно, всякий раз, открывая новое и новое в давно выученных наизусть сценах.
В отличие от авторов книжки, мне как раз нравилась не столько «художественность» этого места, сколько его многослойность и перемена актеров, в зависимости от времени дня и той плоскости, в которой ты сам существовал в конкретный момент – прогуливал ли тоскливый школьный день, или две институтские пары, или шел к 10-ти в публичку, заряжаясь с утра маленьким двойным без сахара, или договаривался с кем-то из книжников купить у них нечто, долженствующее по прочтении изменить сознание.
Утром, с 9-ти до 10-ти, т.е. до открытия букинистов на Литейном, и с 2-х до 3-х,- время обеда,- весь так называемый «перехват» собирался в первой части «Сайгона», чтобы обсудить новости, выпить коньяку или «северного сияния» - коньяк с шампанским в равных пропорциях и индивидуальных количествах – составить «стачку», т.е. сложиться в складчину на приобретение целой библиотеки или какого-то иного товара. Я до сих пор помню их загадочные «имена», звучащие таинственной варварской музыкой – Киргиз, Салага, Полчерепа, Американец, Буддист, Колпинский, Сельский, Скорый, Саша-Жопа…
Большей частью их уже нет в живых, а некоторые, напротив, процветают. А кто-то даже составил своей жизнью некую перемычку между поэзией и торговлей, запечатлевшись в собственных стихах и в чужих эпиграммах:

Дети, видели ли где
Жопу в рыжей бороде?
Отвечали дети тупо,
Это рожа дяди Юппа

или

Яму ближнему копает
И в Сайгоне кофий пьет.

Продает и покупает.

Покупает. Продает.





Параллельно с этой публикой всегда бродили какие-то люди, существующие за счет «аска», т.е. древнего, как мир, попрошайничества. Утром, как правило, это были реальные бедолаги, только «откинувшиеся» с зон, приехавшие ранним поездом на родину или проезжавшие через Ленинград с севера на юг и решившие собрать немного денег. Опять же, не пересекаясь с ними, существовала хипповатая молодежь, «потерявшая билеты в Москву», и чисто «невский» типаж, описанный еще Достоевским, как «неизвестный, но подобранный на улице, на солнечной стороне Невского проспекта, где он останавливал прохожих и слогом Марлинского просил вспоможения, под коварным предлогом, что он сам "по пятнадцати целковых давал в свое время просителям".
Потом наступало некоторое затишье, хотя я знал людей, приходивших к открытию или чуть позже и сидевших на широких подоконниках с книжкой и чашкой почти целый день, разглядывая проходящий туда-сюда самый разномастный люд. Моя мать, работавшая в соседней больнице, двадцать лет подряд ежедневно вместе с подругой ходила пить кофе к Стеле – самой знаменитой из буфетчиц – но вряд ли они замечали богемный характер места, как и множество туристов, работников Дзержинского райкома, просто прохожих, плывших в своей реальности, но вместе составляющих неповторимое и естественное собрание человечков на голландской картине, где кто-то справляет нужду, кто-то блюет, кто-то молится, читает книжку, лапает соседку, но все вместе они плывут в вечность, «сфотканные» кистью Брейгеля.
Все менялось часам к семи, когда случайный человек полностью растворялся в плотной толпе, напоминающей толчею в популярных лондонских пабах пятничным вечером, а знание родного языка совсем не способствовало пониманию «русской медлительной речи», а наоборот отодвигало от нее куда-то в зазеркалье. Я однажды, стоя с приятелем за столиком, поймал себя на том, что соседи обсуждают, где они проведут вечер вместе с «маринкой» и «марьиванной» и стоит ли звать «прохора», когда за другим столом с горящими глазами честили «галину борисовну» и «софью владимировну» (маринка-морфин, прохор-промедол, марьиванна, софья владимировна и галина борисовна – и так понятно). При этом совершенно обыденные менты кого-то также обыденно «винтили», кто-то под столом передавал друг-другу отксеренный «Архипелаг», а кто-то менял икону в серебряном окладе на марлевое платье и часы «Ориент».
Особняком стояли приезжие и «паломники», где-то прослышавшие про существование некого «сайгона» и чаявшие «движения воды» или на худой конец чего-то необычного. Мой таллинский друг, бывший кем-то вроде гуру для позднесоветских хиппи, назначил мне встречу в «Сайгоне», куда вместе с ним явилось сразу около десятка совершенно пошехонских по внешности юношей и девушек, звали которых, однако, всех без исключения, Джон, Фрэнк, Кэт, Сэм и т.д.. Ехали они из Вильнюса в какой-то бурятский дацан «в поисках за божеством». «Где вы теперь, кто вам целует пальцы», фрэнки и джонни? В рядах каких дружин отстаиваете вы чистоту истинной веры, бонни и клайд?
Никакой скепсис, однако, не умалит чудесного единения, когда, вставая с приятелем с подоконника и произнося: «ну, пошли» в ответ соседние незнакомые девушки, независимо от числа, дружно произносили: - «а куда?». Где и вы, красавицы былых времен? Какой ветер обветрил ваши губы, какой неизмеримый вес подточил силы, обабил тело и пригнул его к земле?
Где ваши афганские дубленки и итальянские сапоги, забравшие последние крохи нищенских зарплат? Где колготки с прилежно поднятыми петлями и заштопанными пятками? Кому истаяли фимиамом Magie Noire и Climat?


Моя мать похоронена неподалеку от города, в деревне, где на кладбище – монастырском – сразу же с перестройкой – восстановилась чудесная церковь. Первые годы я ездил туда каждое воскресенье и вдруг кто-то робко тронул меня за плечо. Какая-то тетка или, вернее, бабка в платочке с чуть узнаваемым расплывшимся лицом:
- Не узнаешь?
- Нет, напомните…
- Вряд ли вспомните. Помните "Брунгильду"?- последняя, на минуточку, переписывалась с Хайдеггером и по этой причине получила свое нордическое прозвание, - так вот я с ней дружила…помните, как мы..,- и далее следовал каскад комментариев к комментариям, столь свойственный выпускникам кафедры классической филологии.

Все это уже в прошлом. С крахом совка, рухнул и «Сайгон», став магазином по продаже импортных унитазов. Что там сейчас, уже неважно, да я и не знаю этого, но, проходя мимо угловой двери, я чуть зажмуриваю и без того ничего уже невидящие глаза, и тогда … . И тогда я стараюсь поскорее пройти мимо.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments