khmelev (khmelev) wrote,
khmelev
khmelev

standing on the corner

Безумие в нынешний уныло-расчетливый позитивистский век обречено тащить на себе неподъемную ношу отрицательных коннотаций. Сомневающемуся школяру тут же дадут по лбу классиком, припомня пушкинское «не дай мне Бог сойти с ума», хотя уже во второй строфе автор сам высказывает неуверенность в собственном утверждении, противопоставляя романтическую свободу пламенного бреда практическому разуму. Друг детства, ныне являющий собой образец рассудительного и успешного джентльмена, в юности несколько раз впадал в состояние ступора и восковидной гибкости, переставал есть, отвечать на вопросы и залетал на несколько месяцев в лечебницу. Недавно мы беседовали с ним о прошлом, и он признался, что, все понимая, тем не менее, тоскует об этих удивительных состояниях или трипах, когда перед ним проносились столетия, рушились царства, гремели войны, а сам он выступал в роли человека, от которого зависела, как минимум, судьба вселенной.
- Как ни крути, но я никогда не поверю в лживость тех переживаний. Наоборот, по сравнению с обыденной жизнью, с чередой съедаемых котлет, совокуплений и зарплат – это и была настоящая жизнь. Кроме того, я никак не мог все это выдумать. Где-то внутри меня хранились сценарии увиденного. Знаешь, будто открывались какие-то окошки или замочные скважины и я видел и понимал то, что было засекречено, запечатано, зашифровано …
Надо сказать, что и меня посещали сходные мысли, хотя личного опыта такого рода я был лишен. Есть распространенное, но не слишком афишируемое мнение, что подобные переживания, слышимые внутри головы голоса, наведенные мысли, ощущения тотального изменения окружающей обстановки – гиперметаморфоза – перемены внешнего вида ближних и дальних и пр. феномены суть на самом деле не симптомы болезни, а понижение порога нашего восприятия, когда в силу каких-то причин – большей частью болезненных – вот тут и болезнь – мы начинаем слышать и видеть то, что не достигает порога или скрыто в коллективном бессознательном, в трансперсональном опыте предшествующих поколений. Соображения эти не новы и высказывались от Блаженного Августина, сравнивавшего память с ящиком, куда уходит и откуда выходит действительность, до Юнга и Мамардашвили, писавшего о континууме мышления, в котором человек, будучи субъектом, одновременно выступает и в роли почтальона, переносящего в запечатанном виде письмо от кого-то в прошлом кому-то в будущем. И лишь особые состояния сознания – вольные или невольные – иногда позволяют ему приоткрыть конверт или, подержав его над паром, искаженно прочитать отдельные строки.
Повседневная практика, конечно, исключала полное приятие этой концепции, что влекло бы за собой изгнание из профессии и множество мелких и крупных неудобств, но учет краешком сознания такой возможности существовал всегда. Тем более, что сам я отличаюсь выраженной способностью к улавливанию внутреннего смысла несвязанных между собой событий, хотя смысл этот почти всегда оказывается довольно мерзким и во всяком случае не сулит ничего хорошего. Количество предугаданных смертей, аварий и пожаров явно переходит пределы допустимого.
Разумеется, существует масса способов искусственного снижения порогов – медитации, ЛСД, холотропное дыхание, шаманские практики и пр., но как раз любые усилия в этом направлении представлялись мне всегда опасными и неполезными. Если что-то должно случиться, то пусть оно произойдет само, по внутренним причинам или не произойдет никогда ...
Если мне в центре города нужно было с кем-то повстречаться, то по неведомой причине выходило, что лучшего места, чем полутемный бар в «Европейской» гостинице на первом этаже слева от входа, не было. В нем, конечно, все неоправданно дорого, но зато можно спокойно поговорить под отдаленные усыпляющие звуки фортепиано – где-то выше на пролет лестницы расплывается над клавишами тапер – никто не мешает, а предупредительные девушки появляются только, чтобы поменять пепельницы или принести кофе. Днем там почти всегда пусто, потому, что тянущиеся к солнцу граждане предпочитают светлый атриум или вообще идут в город, где веселее и не так накладно. Даже в советское время здесь было удобнее обсуждать деликатные вопросы, чем в каком-нибудь Сайгоне, где у тебя каждые 30 секунд просили в долг на «маленький двойной», предлагали купить последний запечатанный альбом Леннона или пробовали «вписаться на флэт».
Поговорив с кем-то из московских гостей – ничего не помню из фабулы и лиц – я остался еще на какое-то время, чтобы переварить услышанное, и сидел, рассматривая узоры на крышке стола, накрытой толстым в мелких царапинах стеклом. Собравшись наконец уходить, я поднял глаза и вдруг увидел женщину в соседнем за невысокой жардиньеркой кресле –минуту назад там никого не было. Средних лет, -нет, скорее пожилая, - китаянка или японка, очень стройная, невысокого роста, сидя как-то неестественно прямо, не мигая смотрела перед собой. Я даже не успел удивиться ее внезапному появлению, как молниеносно понял, что она мне знакома. Причем знакома не каким-то мимолетным касанием случайной встречи или пересечением в гостях, в театре, по службе. Нет, я определенно ее знал – улыбку, разрез глаз, манеру опускать углы рта, морщины на лбу и в окружье глаз. Можно было поклясться, что я знаю даже устройство ее бедер и ключиц. Это было какое-то наваждение, потому что у меня никогда не было ни друзей, ни знакомых японо-китайской внешности, ни возлюбленных, за исключением совсем давнего секундного солнечного удара, не оставившего в памяти ничего, кроме простой констатации факта.
Мало того, что я ее знал, - в сознание без всякого с моей стороны усилия стали входить какие-то чуждые мне образы, звуки, движения; давно позабытые или вытесненные – и мной ли – сцены. Шумы незнакомых улиц, непонятная речь … . Короче говоря, я почувствовал себя входящим в иррациональное, манящее, опасное, но неотвратимо привлекательное пространство иного мира.
Я по-английски говорю хорошо, но не очень грамотно. Особенности советской манеры обучения языку, когда, при полном отсутствии практики, ребенок с 5 лет читает нечто многостраничное написанное в середине 19-го века, на всю жизнь формируют забавную речь, переполненную какими-то идиомами и оборотами, давно вышедшими из употребления на родине изучаемого наречия.
- I beg your pardon, madam, it looks like a mystery, but … и я довольно долго втолковывал ей, что испытываю странное чувство знания и близости к ней, но не могу понять, отчего это происходит.
Нет, она меня не знает…, нет, мы совсем не знакомы, хотя и у нее бывают такие состояния – не просто déjà vue, а нечто большее, совсем иное, как будто распахиваются ворота в другой мир и туда хочется войти, потому, что там другая, яркая и наполненная нездешним смыслом жизнь …
И мы еще минут двадцать болтали о чем-то пустяковом, ненужном и одновременно очень важном, а я при этом понимал, что наконец-то вошел в это вожделенное пространство за границами обыденного восприятия, одновременно оценивая, что узнавание в незнакомке знакомого лица называется симптом Фреголи и тянет, по гамбургскому счету, на серьезный разговор с психиатром. Но сладкая бездна тянула дальше, и расстаться было невозможно, но тут сразу из нескольких мест выскочили какие-то юноши, залопотали на разных языках, моя собеседница заторопилась к дверям, как-то привычно комкая только начавший разрастаться разговор.
- Thank you for pleasant talk… what’s your name?
- My name is Yoko, - и совершенно синхронно с тем быстрым и растянувшимся на десятилетие движением, как ее стройный пленительный и девчоночный, несмотря на возраст, силуэт скрывался за поворотом из заушья, откуда-то из затылочной и теменной области, все нарастая и лязгая шарнирами синкопированной музыки прямо в сознание, освобождающееся от фантазий и грез, вползала металлизированная конструкция:
- Sta-a-a-nding on the corner just me and Yoko Ono ….
Фак, Блин,Шит … Десяток моих знакомых отдали бы многое за полчаса болтовни с Йоко Оно, но мне-то это зачем? Я давно вырос из этой музыки, из этой эстетики, меня интересуют совсем другие люди и вещи, но само ощущение расстегивания пуговиц обыденной реальности и проникновения рукой куда-то в совсем нездешнюю теплую другую жизнь дорогого стоит. Совершенно обалдевший, с красными глазами, шатаясь, как пьяный, я выполз, отшатнувшись от смазанной гэбистской рожи одного из швейцаров, на улицу Бродского, еще не вернувшую имя на девичью фамилию Театральная, и побрел домой под косым октябрьским дождем.
Йоко, где ты?
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments