khmelev (khmelev) wrote,
khmelev
khmelev

меланхолия

Мой друг юности, в 74-м году уехавший из СССР через Израиль в Америку, стал, благодаря Скайпу, мне опять совсем близким. Хотя за последние 40 лет мы с ним видались раза четыре. С его отъездом была связана смешная история, сейчас уж совсем не представимая. В институте еще устраивали тогда комсомольские собрания, где исключали «отъезжантов» из ВЛКСМ. Считалось, что действующий комсомолец не может покинуть священные рубежи, поэтому делалось все это быстренько, для проформы, но неукоснительно. Собрался курс, вышел на сцену Гоша, промямлил что-то про родителей, решивших «воссоединиться с семьей», и про свое послушание и сожаление. Осталось только рутинное «кто за-кто против», как вдруг наш однокашник Аксенов с добрым, но безумным огоньком в глазах попросил слова.
- Скажи, Гоша, как же ты будешь там без комсомола в Израиле? – зал онемел…
- Да вот не знаю даже … попробую как-нибудь прожить, - моментально встроился в паранойю Гоша.
- Вот что, ребята, - обратился к залу Аксенов, - ведь в Израиле есть компартия – все мы тогда слышали про какого-то товарища Вильнера, боровшегося с сионистами прямо в их логове.
- Давайте попробуем сделать так, чтобы Гошу туда оформить переводом, без исключения …, - дальше шли еще рассуждения, но каким-то образом удалось все это левацкое безобразие ввести в русло брежневского приличия.
Гоша давно превратился в одного из ведущих детских хирургов западного полушария, породил пятерых сыновей, но пророчество Аксенова не пропало втуне – он никак не может расстаться с комсомолом. И вот теперь мы с ним целый месяц обсуждем наши выборы. Вопросы, которые задает заинтересованный, но посторонний человек те же самые по сути, что слышим мы здесь, в России. Как получается, что гигантская страна не может сформировать реальных партий, отчего профсоюзы у нее при любом раскладе остаются приводными ремнями существующего режима. Почему любая конфигурация, как трансформер, выстраивается в пирамиду, на вершину которой волею судьбы выдвигается порой совсем случайный человек, а окружающие оказывают ему царские почести, причитая: «кто, если не он»? Это действительно загадка, при том, что в таких же вроде бы по анамнезу республиках все происходило иначе и, хоть голодно и неровно, однако выстроились пусть обморочные, но современные государства, способные прожить без нефти и газа на брюкве и репе, но «на свои». С точки зрения феноменологии, т.е. по внешним признакам, разобраться в этом невозможно. Отчего эстонские крестьяне способны учинить у себя разделение властей, а облаченные в костюмы Бриони, болтающие на европейских языках московские чиновники, не вылезающие из Ниццы и Лондона, хоть и косят глазами от постоянного вранья, но все равно выруливают на необходимость властной вертикали, а ,подвыпив, доверительно пришептывают: - ну такая страна, ты ж понимаешь.
После крушения СССР выяснилось, что для многих бывших республик советский опыт явился абсолютно отрицательным – контрпример Белоруссии вряд ли убеждает в обратном. Они как бы пролистнули книжку назад, вернувшись к тем закладкам, на которых оборвалось их чтение собственной независимой государственности или хотя бы расстановка мебели в национальной квартире, в которую в те или иные годы ворвался ветер мировой революции. Это легко заметить в Прибалтике, но нетрудно и в других республиках, проанализировав содержание учебников истории и параграфов конституции, в которых отправным моментом выступает антиколониальная риторика и отталкивание от «большого брата».

Аналогичный редукционизм наблюдался и в России, причем зачастую более яркий и убедительный. Перестройка началась с заполнения содержанием белых пятен, и казалось вот-вот и в Таврическом дворце возобновится прерванное матросом Железняком заседание Учредительного Собрания. Однако, не задалось. Группы, низводившие свою историю к тем или иным оттенкам февральского политического спектра, оказались совсем ничтожны, монархисты опереточны, казаки и белогвардейцы напоминали ряженых статистов на пустой сцене, где отсутствовал основной состав труппы. Выяснилось, что в отличие от прибалтов, просто вернувшихся в разоренный дом, или азиатов, принявшихся строить новую евроюрту на мифическом или реальном колониальном прошлом, у русских просто нет дома.
Отрицание советского опыта приводило не к национальным корням, а петербургскому высшему свету, где говорили по-французски и по-немецки или политической эсдековской тусовке, где сбивались на идиш, к остзейской администрации, к непонятным и совершенно чужим отношениям между людьми. А вопросы реституции вообще вызывали столбняк – кому и что возвращать при полном отсутствии даже идеи частной собственности в стране.
Как бы то ни было, но ничего из политического или структурного багажа дореволюционной России в России новой востребовано не было. Мало того, перестроечный угар постепенно сходил на нет и даже самые отчаянные сорви-головы начинали опять запевать старые песни о главном и ностальгически пересматривать комедии Гайдая.
А между тем, редукция безусловно была, но отчего-то гигантская масса советских людей, нырнув, как и их соседи, на дно в поисках утраченного времени и неизмеримых сокровищ погибшей империи в ужасе стала выныривать обратно, цепляясь за обломки советского идеологем. Что же они там увидели? Что же нашли?
А собственно говоря, только то, что и должно было там находиться за вычетом тонкого слоя сливочного масла серебряного века, толстых-чеховых-достоевских, которых употребляла в исторической России ничтожная часть населения, полностью уничтоженная революцией, гражданской войной и последующим лихолетьем. Они увидели там протоплазму, из которой целиком и полностью выросла советская система – крестьянскую общину.
Община была единственной структурой – причем неформальной – в которую был организован русский народ, повязанный с государством всего двумя пуповинами. Первой – тягловой, поскольку он платил налоги. Причем налоги коллективные, распределенные внутри общины самими крестьянами. Второй - рекрутской, поскольку община давала государству солдат. В остальном это было в целом автономное образование, где отсутствовала частная собственность, преобладало натуральное хозяйство, действовало преимущественно обычное право, вотчинные отношения, долевой способ наследования – имение дробилось. Плюс к этому подавляющее большинство этих людей были неграмотны, испытывали недоброжелательность к любому чужаку, ограничивая свой мир пределами собственной деревни или ближайшей округи. Структура семьи была исключительно патримониальной, идея развития отсутствовала вовсе – мир двигался по кругу, определяемому сельскохозяйственным годом. Фактически, это была лишь отчасти социальная структура – настолько же насколько она была естественной, природной, соотносясь с таковыми же общинами малых народов Севера.
Михаил Погодин обобщенно называл русского крестьянина «наш природный зверь», Лесков – «продукт природы». Отношение Столыпина к общине общеизвестно, хотя, безусловно, в ней была масса архаичных черт, которые с любой колокольни воспринимаются лишь положительно – наивная религиозность, взаимопомощь, доверчивость, напряженное ожидание хилиастических перемен и потрясающая способность к воспроизводству. Совершенно ясно, что если бы не октябрьская катастрофа, то крестьянская община, выпутайся страна из февральской неразберихи и мировой войны, сама довольно быстро размылась бы по социальным полочкам, создав мощнейшую и сложную общественную структуру.



Все дальнейшее, что произошло с Россией, случилось именно с общиной. Совершив переворот, большевики похоже сначала не знали, что делать с этой «грибницей», связывавшей между собой десятки миллионов людей, а потом изнасиловав ее продразверсткой и карательными отрядами, чуть отпустив вожжи на время НЭПа, снасильничали еще раз во время коллективизации, окончательно похоронив фантазии о черном переделе, земле и воле и стране Инонии. Но парадоксальным образом Ленин и Сталин стали первыми и последними мужчинами в жизни этой несчастной женщины, определившими ее социальный путь, ее формотворчество, амбиции и надежды.
И на этом пути от природного состояния сельского мiра до нынешней «суверенной демократии» даже самый придирчивый наблюдатель не найдет и следа тех ценностей, которые позволили бы хоть отдаленно включить Россию в сферу европейской цивилизации. Все, что когда-то чахоточно расцветало на северном скупом грунте – эсеровские мечтания, меньшевистский расчет, кадетская респектабельность, зачатки церковной свободы – все было уничтожено, растоптано, размазано кирзовым сапогом, включая и петроградский пролетариат, ушедший в топку за своим кумиром Зиновьевым.
Откуда же, чуть отпускают заморозки, в России появляются чахлые цветы оттепели и создается атмосфера какой-то лихорадочной политической активности, сводящая с ума молодежь и людей интеллектуальных профессий? Довольно трудно объяснить их происхождение в аэродинамической трубе советской истории чем-то иным кроме внешнего заноса. Кстати, даже профессиональные историки придают эпохальное значение каким-то совершенно малозначительным с внешней точки зрения событиям, вроде фестиваля молодежи и студентов 1956-го года. Т.е., обобщая, речь идет о каких-то «карго-практиках», что сознательно и бессознательно воспринимается и чиновниками и множеством людей, как нечто инородное, оранжевое, западное – ЧУЖОЕ.
И совершенно не важно в этой конструкции, что СВОЕ на самом деле является таким же занесенным, но с иной стороны – от немецкой муштры, красного террора и постоянного и тотального на всем протяжении насилия, насилия, насилия. Патримониальная подкладка и коллективная память называет СВОЕЙ любую конструкцию, где есть властная пирамида, на вершине которой стоит большак, концентрирующий максимальную власть и максимальное насилие.
Странно однако, что этот большак и его окружение нуждаются в своей деятельности в тех же карго-практиках, в имитации выборов, партий и парламентов, создавая иллюзию европейской политики и вводя в заблуждение сторонних наблюдателей, что-то шепчущих о загадочной русской душе. Если это так, то возможно то, что мы принимаем за политику является на самом деле просто каким-то инициационным обрядом, где небольшая часть племени изображает из себя каких-то опасных чужаков, исполняющих ритуальные танцы, но в конце-концов побеждаемых верховным вождем и шаманом.
И тогда прав старый чукча, суждение которого я вычитал недавно в одной этнографической книжке:
«вы люди русские, Бог дал вам веру русскую и лошадей; потому у вас и вера русская, и ездите вы на лошадях, а сам Бог на небе. Мы люди чукчи, Бог дал нам и веру чукоцкую и оленей; потому у нас и вера чукоцкая и ездим мы на оленях, а сам Бог на небе. И так вы русские веруйте по-русски и оставайтесь со своими лошадями, а мы, чукчи, будем веровать по-чукоцки и останемся с нашими оленями»
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments