khmelev (khmelev) wrote,
khmelev
khmelev

опиум для интеллигенции

сосед по даче, работающий в Москве в каких-то политологических структурах в качестве консультанта, находится со мной в постоянном многолетнем споре о прогнозах существования нынешней власти. Поскольку споры эти никакого практического смысла не имеют, кроме обеда с возлиянием при очной встрече, то мы с ним иногда даже переписываемся, как в старое доброе время - я в роли пессимиста - он оптимиста. Послал ему сегодня это письмо на что получил ответ:
-Ты думаешь у нас есть 10 лет? Вряд ли...
***
Кажется, если включить пылесос или поставить на плиту чайник, то и они заговорят о революции. Кому это выгодно, с какого боку здесь ЦРУ, цены на нефть и Израиль…
Но, вот что любопытно, даже за день до начала событий в той или иной стране никто не может предсказать, где рванет и какое будет содержание событий. Такое впечатление, что невообразимые толпы аналитиков едят свой хлеб совершенно задаром. Происходит это от того, что возможность интерпретации того или иного явления создает иллюзию сознательного выбора протагонистов. Модель такова – египетские феллахи долго терпят, анализируют свои беды и несчастья, не могут свести концы с концами, все взвешивают, а когда мера невзгод превзойдена, какое-то последнее зернышко падает на чашу весов и внешне внезапно, а на самом деле закономерно, происходит революционный взрыв.
Эта умозрительная схема была бы всем хороша, когда бы работала. На самом деле, реальность полностью ее опровергает. Революции ударяют там, где хороший достаток, а там, где перебиваются с хлеба на квас, их может не быть. Их ждут в одном месте, а они происходят совсем в другом. Государственная система кажется монолитной, а общество вялым, но случается нечто мимолетное, и весь дом охвачен пламенем. И тот же дом, во времена, когда все противоречия воспалены, отчего-то сохраняет безмятежное спокойствие и молча сносит все беды. Все это свидетельствует, что радикальные перемены не связаны с сознательным выбором масс, что они управляются какой-то иной силой, доступной толкованию и осмыслению, но вряд ли подверженной прогнозам в рамках политических наук.
Но если не они, то кто или что может объяснить, а главное прогнозировать социальные взрывы? Очевидно, необходима иная система координат, иное измерение, в которое вписывались бы государства и социальные системы, где случаются революции. А они происходят не везде. Это всегда удел государств патерналистского типа, где преобладают соображения и ощущения органического единства, а не общественного договора. В самом деле, в европейских странах с развитой социальной структурой, учитывающей и реально отражающей баланс интересов разных групп, мы не видим революций. Или видим их в прошлом, когда государство патерналистского типа во главе с вождем-отцом рушится и на его месте возникает серенькая контора, распределяющая функции и полномочия, которая, однако, вполне эффективно справляется со своими обязанностями.
Итак, государство во главе с вождем-отцом, единым народом с общей судьбой, управляемое не столько по формальным законам сколько по понятиям; нация-личность, имеющая свою собственную мифологию, описывающая себя в категориях максимального единства, где вождь отец, а подданные дети… Короче говоря – семья.
Как только в описаниях брезжит знак равенства или хотя бы возможность соотнесения государств и обществ такого типа с семьей, так сразу же появляется возможность резко поменять методологию. Нам не приходит в голову сравнивать ситуацию в США с взаимодействием внутрисемейных кланов, мы не понимаем английскую политику, как соперничество Ланкастеров и Йорков – это время давно ушло в прошлое. Но мы ведь совершенно не удивляемся наследованию «престола» в постсоветских республиках или распределению власти между сыновьями Каддафи или Саддама, между их дядями, тетями, кузенами и прочими родственниками.
Как только мы встаем на эту «семейную» точку зрения на государства определенного типа, мы … В общем-то мы открываем учебник и еще пару- тройку книг, где все это в общих чертах описано, а в частностях прописано до мельчайших подробностей. Мы видим, что подобные революционные взрывы, реакции отторжения и эмансипации не являются чем-то необычным, что это тривиальные возрастные кризисы, в которых любой вменяемый отец понимает, что происходящее с его детьми ничем не отличается от иных детских болезней, что ветрянка вещь неприятная, но необходимая, п.ч. , не перенеся ее в определенном возрасте, рискуешь умереть от нее же в зрелости.
Странно, но люди, практикующие political science, особенно в России, пренебрежительно машут рукой, когда им указывают на этот ракурс, с которого, если не необходимо, то, хотя бы, желательно иногда смотреть на окружающий мир.
- Это все психология. А мы говорим об экономике, о нефти. Это лежит в основе.
Робкое возражение, что в основе лежит стремление доминировать, а за ним воспроизводство, а за ними принцип удовольствия и страх смерти не производит впечатления. Никто не платит за разъяснения противоречий между Эросом и Танатосом – почти никто – платят за совершенно бессмысленное занятие – терминологически внешне непротиворечивое вранье, приводящее к чудовищным стратегическим провалам. Но эти провалы происходят всегда в будущем, когда другие люди готовы навешивать другим клиентам новое вранье…
Но это просто эмоциональное отступление. Суть вопроса в том, что в государстве определенного типа, в обществе определенного типа, которое проще назвать «семейным», с периодичностью, которую можно довольно точно просчитать, происходят кризисы. Эти кризисы называются революциями. До определенного момента таких событий не наблюдалось, потому что «семейные» общества удерживались сложными иерархическими системами табу. Эти табу базировались на сакральной санкции «семейной» власти, на религиозном обосновании власти «ОТЦА», зеркально отображающей власть Отца Небесного на земле. Фраза «Бог умер» устойчиво приписывается Ницше, хотя историческая дотошность говорит иное – задолго до Ницше Гегель писал «о чувстве, на которое опирается вся религия нового времени, о чувстве: сам Бог мертв…». Смерть Бога обрушивает религиозную санкцию, подпорок больше нет, вместо Бога иной визионер видит «призрака, бродящего по Европе». Именно с этого момента, момента утраты трансцендентой основы государственной власти, заканчивается старый мир, умирает старая Европа и начинается иное время.
Русская революция, которую никто не ждал, о которой с удивлением услышал Ленин в швейцарском далеке была именно таким возрастным кризисом. Выросло поколение, которое перестало видеть в архаичном, старомодном и благородном Государе своего отца и Отца. Закончилось действие старых запретов, вышел срок обетований, санкций и приказов. Начался русский бунт.
Есть иной, более интимный дискурс, когда молодежь, достигнув определенного возраста, вступает с «Отцом Нации» в соревнование иного свойства. Не только заканчивается сакральный ярлык на княжение, но и возникает смертельное соревнование за обладание благосклонностью родины-матери, как единственного женственного начала в этой насквозь матерьяльной мистерии. Не зря, если проанализировать беспристрастно, все лексическое поле наших взаимоотношений с родиной, обществом, властью пронизано какими-то матримониальными коннотациями – Сталин – Отец… дедушка-Ленин, Родина (с большой буквы, что противоречит основам русской грамматики, но превращает ее в живое существо) – Мать. Преступление против нее – измена – как жене…
«Как невесту родину мы любим,
Бережем, как ласковую мать…»
Тут следует заметить, что и «при старом режиме» отношение народа к «мать сырой земле» было сакрализовано. Земля представала олицетворением Богородицы, ей клялись, в нее ложились, завершая земной круг, ее боялись осквернить, но со смертью Бога коренным образом поменялась и ее функция. Из видимого символа Богородицы она представляется своей противоположностью, объектом вожделения, которым владеет земной властитель – Отец – с которым рано или поздно приходит время поспорить по этому поводу. Чем-то вроде многососцовой Артемиды, по которой ползают, отталкивая друг-друга, духовно слепые кутята. Этот образ оброс новым содержанием, когда из сосцов обильно забила нефть…
Понятно, что каждый человек в своем психосоциальном развитии проходит определенные стадии, в том числе стадии эмансипации, конкуренции с отцом, отцами… затем социализации, преображения из бунтующего подростка в отца и т.д.
Но в конвертации этой схемы на социальный уровень мы испытываем определенные трудности. Ведь нет же у нас революции ежегодно, не каждую весну нас и другие подобные страны сотрясают социальные катаклизмы, в которых мы можем прочитать описанную выше периодичность? Однако есть иные циклы, которые можно рассмотреть применительно к этой схеме. Это своего рода поколенческие кластеры, приблизительно 30-50-летние периоды, соответствующие по продолжительности активной человеческой жизни и определяющие собой эпоху от ее пассионарного начала до затухающего конца, сменяющегося всплеском новой пассионарности. Ясно, что нет ничего нового под луной и каким-то краем эта периодизация давно известна всякому, обучавшемуся в советской школе – декабристы разбудили Герцена –
"А Герцен спал, не ведая про зло...
Но декабристы разбудили Герцена.
Он недоспал. Отсюда все пошло."

«какая сука разбудила Ленина»- , но это не отменяет ее , хотя бы в рабочем порядке, значения. Французская революция – первый в общеевропейском плане десакрализирующий проект – дает каскад реакций в Европе, но и в России. Декабристы – народники (кульминация процесс 193)- революция 905-го года- оттепель Хрущева-перестройка Горбачева. В этом реестре полностью выпадает 17-ый год, что на первый взгляд вызывает недоумение. Как же так? Наиболее радикальная на уровне лозунгов и акций революция полностью разваливает концепцию, но, если вдуматься, то это не так. Всякая революция в патерналистском обществе оценивается не по прокламируемым целям, но по достигнутым результатам или хотя бы по устойчивым объективным данным об этих результатах. Если революция ставит своей целью повышение социальной роли людей, этой роли лишенных, приобретение ими новых более сложных социальных функций, усложнение общественной структуры, повышение значения профсоюзов, СМИ и т.д., то 1917-ый год в своей октябрьской части был КОНТРРЕВОЛЮЦИЕЙ. Точнее, протестной реакцией огромных архаичных масс на модернизационные инициативы сверху…. .
Нельзя назвать эти рассуждения хоть в чем-то новыми и небанальными – Карл Мангейм в 40-е годы писал, что историю делают сверстнические группы – сейчас сказали бы «Одноклассники». Этой точкой зрения не исчерпывается осмысление социальных процессов – в России чего стоит ее статус протухшей колониальной империи, который может ( и неминуемо сделает это) разнести ее в мелкие клочки помимо всякой «семейной терапии», но этот взгляд имеет право на существование. Мало того, он дает возможность с высокой степенью вероятности прогнозировать у нас социальный взрыв приблизительно в 2020-м году и почти исключить его в предшествующие годы.
Вместе с тем, следует учесть и одно чрезвычайно важное обстоятельство. Всякий социальный кризис имеет двойственную природу. С одной стороны, это возможность сделать шаг наверх по социальной лестнице, усложнить общественную структуру, сделать более понятными и приемлемыми связи и отношения. С другой – в случае неудачи – это провал, проседание на иные уровни общественного взаимодействия, исчезновение наработанных связей, сужение кругозора и замещение его утопическими конструкциями, подрубание национальных сухожилий и т.д., что и произошло после событий 17-го года.
Нет никаких сомнений, что Россия в ее нынешних обличьях и содержании НЕ вынесет еще один революционный катаклизм. Нет никаких сомнений, что, вне зависимости от произносимых слов и затаенных желаний, этот катаклизм в той или иной форме состоится. Что бы не думал о себе мыслящий камень, он все равно летит вниз. Итак, осталось 10 лет. Время пошло.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 35 comments