khmelev (khmelev) wrote,
khmelev
khmelev

дальше...

Великая Церковь


Мой второй день в Стамбуле начался неважно. Проснулся я от шума проливного дождя, выбивавшего барабанную дробь по листьям винограда и пожарной лестнице. Шея болела от тщетных попыток уснуть на подушках, более напоминавших мешки с песком. Мраморное море было серым и неспокойным. Честно говоря, в такое утро, не хотелось грузиться на паром до Яловы. Не оставалось ничего другого, как поискать убежища в самом большом крытом месте округи. Поскольку таковым являлась Святая София, храм Премудрости Божией, то я вряд ли имел право жаловаться на судьбу. Вдобавок, не было никакого смысла отправляться на поиски церквей, монастырей и городов, запрятанных в горах Анатолии, без посещения ни с чем не сравнимого здания, стоявшего, символически и физически, в центре византийского мироздания.
Окрашенный в неопределенные тона ржаво-розового цвета внешний объем Юстинианова шедевра может произвести давящее впечатление на посетителя. В нем совсем нет изящества, он не взмывает в небеса, напротив он весь, как чудовищный, обременительный груз более чем 1400 лет истории, обретшей видимость. Я всякий раз приближался к этому строению со странно смешанным чувством воодушевления и настороженности. Сам по себе проход под тускло мерцающими сводами нартекса с мозаичным образом императора, распростершегося у ног сидящего на троне Христа, должен был бы восприниматься, как потрясающий опыт, переживание, но я не мог избавиться от ощущения, близкого к подавленности. Как человек Запада, я сознавал, что именно солдаты Четвертого Крестового похода были первыми, кто осквернил эту церковь, лишив ее золотого и серебряного убранства, но чувство, переполнявшее меня, простиралось глубже осознания преступлений, которые я не мог предотвратить. Возможно оно восходило к тому факту, что Святая София, на протяжении девяти столетий бывшая церковью и около пяти столетий мечетью, больше не была домом молитвы. Она была лишена своего предназначения и превратилась в нечто пустое, вроде остова заброшенного вокзала или огромного бассейна.
Некоторая приглушенность интерьеров Святой Софии служит подтверждением популярных воззрений, что высшей целью церковных зодчих в Византии было создание атмосферы таинственного полумрака, среди которого лишь свет свечей освещал, тускло мерцавшие пышные образы святых. На деле же византийским идеалом была ослепительная иллюминация. Окна были больше и значительно многочисленнее, чем сейчас, а так как небо Константинополя часто затянуто тучами, да и службы порой совершались в ночное время, церковь могла освещаться золочеными лампадами, закрепленными на потолке. Этот свет оживлял мозаики, покрывавшие всю верхнюю поверхность стен и своды. Элементарные геометрические орнаменты, восходившие к узорам восточных тканей, перемежались витыми гирляндами виноградных лоз и аканта, но, каким бы ни был мотив, фон всегда оставался золотым. А золото, согласно византийским богословам, символизировало истину и чистоту, - оно воплощало свет в самой, что ни на есть беспримесной форме. Плотин определял красоту, как «симметрию, излучаемую жизнью» и византийцы, хотя и неохотно признавая языческие неоплатонические истоки этих идей, с радостью соглашались. Постоянное движение света внутри храма было призвано подчеркнуть невещественность всей структуры здания, даже если она и была привязана к земле. Иллюзия была настолько четкой, что первые богомольцы даже волновались. Почему купол не падает? Что удерживает его парящим в воздухе?

- 13 –

Анфимий из Тралла, – главный архитектор Святой Софии, - совсем не был зодчим в современном смысле слова. Он был ученым, математиком и знаменитым эксцентриком, чудаком, чьи опыты включали в себя устройство искусственного землетрясения с помощью силы пара. Его церковь является чистым геометрическим экспериментом в трех измерениях. Святой Полиевкт очевидно обеспечил его чем-то вроде вдохновения, но все же никогда и нигде не осуществлялось ничего подобного Святой Софии. Ее купол, составляющий в диаметре сотню футов, поддерживается по окружности подпорками и с запада и востока огромными полукуполами. Во время строительства возникали серьезные проблемы – стены выдавливало наружу, и арки угрожали падением. В 558 году, после пережитой городом серии землетрясений, купол упал. Он был немедленно восстановлен, но в 989 и 1346 годах наблюдались частичные разрушения. На этом фоне удивительно, что Юстиниан поддержал такой радикальный проект. Наиболее консервативный из императоров, одержимый идеей величия Рима, он, как и его соперница, Аникия Юлиана, был воодушевлен идеей удивить потомков и поэтому направил ресурсы государства на возведение памятника, одновременно греческого и восточного, но никак не римского.
Есть искушение рассматривать Святую Софию, как формальный и символический признак наступления славных перемен. Это так и не так, одновременно. Действительно, давно утраченные провинции были воссоединены с империей; законы кодифицированы и приведены в порядок; мужчины, женщины и даже евнухи вели себя героически. Но шестой век в то же время был веком бунтов, грабительских налогов, высокой инфляции, чумы и природных катаклизмов. Одной из причин строительного бума времен Юстиниана была необходимость очень многое восстанавливать. Сама Святая София была построена на месте более ранней церкви, сожженной дотла во время жуткого восстания Ника, унесшего жизни по меньшей мере тридцати тысяч человек. Подводя итог, может показаться, что в ту эпоху только очень богатые и хорошо защищенные имели основание благодарить судьбу за саму возможность жить на свете. Но и у этого времени была своя слава и, хотя византийские архитекторы никогда не предпринимали попыток сравняться с необычайным творением Анфимия, купольные церкви с центральной планировкой приобрели значение строительного стандарта, как и роскошь мозаик, и многоцветье мраморного убранства.
За столетия своей жизни Святая София видела много перемен. Начиная с конца девятого века, были выполнены новые фигуративные мозаики, наиболее значительным сохранившимся образцом которых служит образ Богородицы с Младенцем в апсиде. Он опровергает распространенное мнение об исключительной стилизации и дефиците гуманизма в византийском искусстве. Честно говоря, в том, как художник передает складки темно-синего одеяния Пресвятой Девы есть какие-то элементы стилизации, но в то же время он совсем недалек от классического натурализма в изображении драпировок. А мягко моделированное лицо с большими лучистыми глазами подлинно человечно. Ученейший патриарх Фотий, произнося проповедь по поводу торжественного открытия этой мозаики 29 марта 867 года, особенно подчеркнул ее «реализм», заметив, что «Она выглядит так, что могла бы заговорить, спроси кто-либо, как удалось Ей сохранить девство, будучи матерью, ибо художество делает ее губы, неотличимые от реальной плоти, сомкнутыми в сохранении священной тайны…». В этом эффекте, который достигается соединением тысяч крошечных цветных кубиков из стекла, золота и камня, и заключается уникальное чудо византийского искусства.
Многие мозаичные фигуры основного корпуса здания Святой Софии довольно трудно оценить из-за их относительно скромного размера и высокого расположения на стенах храма, но в южной галерее есть мозаики, расположенные буквально на уровне глаз, которые можно изучить в непосредственной близости. Именно к ним я стремился, надеясь достичь их прежде, чем праздные толпы туристов будут мешать осмотру. До галерей можно добраться по массивному, погруженному в полумрак, наклонному пандусу, миновав который, с облегчением попадаешь в гармоничное замкнутое пространство. Здесь, под широкими крестовыми сводами, где, шурша шелками, собирался цвет придворного общества, пожалуй, находишься ближе всего к самому сердцу Византии. На восточной стене южной галереи императоры и императрицы пристально глядят в глаза зрителя с двух потрясающих групповых портретов. Один из них изображает императрицу Зою и ее третьего мужа, Константина IX Мономаха (он правил с 1042 по 1055), стоящими по обе стороны Христа, восседающего на троне.
- 14 –

По всем свидетельствам, Зоя была исключительно бестолковой женщиной. Она имела детскую манеру разговаривать со своими избранными иконами, а поздние годы жизни посвятила в основном изобретению новых ароматических составов. Обязанности императорской службы особенно не обременяли и Мономаха. Любезный гедонист, влюбленный в театр и всевозможные розыгрыши, он часто появлялся на людях в обществе возлюбленной. Но я оказался там не из-за Константина или Зои. Следом за ними расположены притягательные образы Иоанна II Комнина и его жены, Ирины Венгерки.
Константин IX был одним из множества бездарных правителей, сменявших друг - друга в застойные годы кризиса одиннадцатого века. Иоанн II же, напротив, без устали трудился между 1118 и 1143 годами для восстановления былого могущества империи. Византийские хронисты единодушны в похвалах: Иоанн не был ни сумасбродом, ни деспотом; он оставался верным своей жене, был храбрым, набожным и занимался благотворительностью. Этот избыток добродетелей делает его характер трудным для восприятия, - как часто именно недостатки великих оживляют их образы, - и просто подарком судьбы предстает для нас его сохранившийся портрет столь высокого качества. Это единственная из множества мозаик, выполненных для императоров династии Комнинов, которая дошла до нас. Красные и золотые императорские одеяния ослепительны, но возвышенная печаль облика Иоанна оставляет исключительное впечатление. Правильные черты узкого, обрамленного бородой лица вызывают ассоциации с образом философа или аскета, но на деле это было лицо человека, водившего в поход армии и побеждавшего в сражениях. Корона Иоанна напоминает купол. Венец императрицы Ирины похож на крепость, украшенную бриллиантами, и выглядит невыносимо тяжким для его обладательницы. Она смотрится изящной и нежной, но щеки хранят следы болезни и усталости. Умерла она на десять лет раньше мужа.
Мое созерцание императорских портретов было грубо прервано внезапным приступом стука и визга всевозможных инструментов. Большая часть северной стороны нефа была закрыта лесами, и рабочие возобновили кропотливый труд по очистке роскошных мраморных панелей. Впервые за много столетий вновь проявились очаровательные молочно-голубые, мягкие красные и зеленые цвета камня. И все было бы неплохо, но на место утраченных панелей «реставраторы» вставляли кричащие подделки, уродующие стены. Еще хуже обстояло дело в примыкающем к южной части нартекса вестибюле, который до последнего времени не выглядел сильно изменившимся с конца десятого века. Теперь он был весь заставлен лесами и превосходный резной карниз, составленный из гирлянд виноградных гроздьев, был раскрашен в небесно-голубой и белый цвет. Одно дело чистить и раскрывать записанное, но осквернение благородных седин Святой Софии заплатками свежей краски впрямую приближается к вандализму. На это можно возразить, что первоначально карнизы и капители храма были окрашены и вызолочены, но то же самое можно сказать и про Парфенон, представив себе возможную истерику, если кто-либо решится раскрасить мраморы Элджина в красный, желтый и синие цвета.
Все же южный вестибюль до сих пор является местом, где стоит задержаться подольше. В люнетте над дверью превосходно сохранилась мозаика десятого века, на которой Константин подносит свой город, а Юстиниан свой храм Богоматери, сидящей на троне. Ее цвета незамутнены и в целом гармоническая композиция идеально подходит той стене, где находится. В ней Стивен Рансимен видел «торжество классического идеала». Она подводит итог центральному византийскому мифу во всем его величии и тайне. Мифу о городе, о храме и об империи, пользующихся особым покровительством Христа и Его Матери, и предназначенных длить свое существование до конца времен.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment