khmelev (khmelev) wrote,
khmelev
khmelev

дальше









-107-
СУД ИСТОРИИ

«Если источники говорят правду, она и вправду была очень дурной женщиной. Но источники не всегда правдивы»
Ромилли Дженкинс – Византия, Века империи.


Церковь в Чавушине это храм Божий и одновременно памятник семьи Фоков. Со стороны, кажется, что фасад ее расписан, но в действительности внешняя стена разрушена и снаружи видна внутренность нартекса. Справа и слева от дверей стоят изображенные в человеческий рост архангелы Михаил и Гавриил, расправляющие свои длинные красные крылья на фоне бледной голубизны стен. Фресками покрыта вся церковь, но уникальной делают ее фигуры в северной апсиде, и среди них император Никифор II Фока, его жена императрица Феофано, его отец Варда и его брат Лев. Этот групповой портрет свидетельствует об апогее анатолийской аристократии, увековечивая приезд Никифора в Каппадокию в 964 году вскоре после его победоносной компании против Тарса. Образ ангела, являющегося Иисусу Навину накануне падения Иерихона, может напоминать о падении последней арабской твердыни в Киликии.
Стиль живописи отличается изысканностью и манерностью, совсем не напоминая скульптурной жесткости фресок Токалы. Палитра в основном представлена бледно-красными, зелеными и голубыми цветами, а фигуры заметно смягчены и утончены. Эта странноватая манера кажется неподобающей для прославления такого воина и аскета, каким был Никифор Фока, но художник возможно проявил благоразумие, избежав и намека на натурализм: даже византийские хронисты замечают, что Никифор был приземистым и уродливым. По описанию ненавидевшего его Лиутпранда Кремонского: «он был редкой дурноты,маленький, довольно толстый, с могучим торсом, коротконогий, он имел большую голову, лицо с загорелой темной кожей, обрамленное длинными черными волосами; у него был прямой нос, короткая, слегка уже седеющая борода, а из-под густых бровей черные глаза смотрели задумчиво и хмуро; с лицом, как у негра, до того черным, что, встретившись с ним ночью, можно было испугаться».
В церкви Чавушина существует и конная фигура, идентифицируемая некоторыми, как портрет племянника Никифора Иоанна Цимисхия. Если это так, то художник из Чавушина невольно сохранил для нас эхо одной из самых мрачных драм византийской истории. Все протагонисты перед нами: восхитительная, но безжалостная Феофано; отважный, но отвратительный Никифор; изящный, но преступный Иоанн. История эта настолько запутана, что лучше начать с Феофано, чья зыбкая фигура окутана дымкой слухов и злословия.
Она была дочерью виноторговца и уже по этой причине наиболее снобистски настроенные византийские комментаторы ненавидели ее, но даже самые последовательные противники не делали попытки отрицать ее красоты, вскружившей голову Романа II, который, будучи наследником престола, настоял на женитьбе на ней, несмотря на жесткие возражения своего отца Константина VII. Красота была не единственным достоинством Феофано; она отличалась умом, сильной волей и политическим чутьем. Вскоре события усилили ее позиции: в 957 году она родила сына, а через два года старый император умер. В восемнадцать лет она стала императрицей и, как

-108-
и многие ее предшественницы, с самого начала решила играть активную роль в политике. Ее уступчивый и любящий муж ни в чем не мог отказать ей, и она немедленно приказала разослать по монастырям пятерых своих своячениц. Такой поступок не прибавляет ее образу привлекательности, но следует помнить, что девушки-подростки редко бывают терпимы к соперницам. Она также стала активно действовать, как императрица. Византийская императрица вообще была фигурой более значимой, чем просто разукрашенная кукла. Поскольку ее власть исходила непосредственно от Бога, она не зависела от своего спутника жизни и держала свой собственный двор в собственных же покоях в пределах дворца. У нее было право вызывать высших лиц государства по своему усмотрению и раздавать титулы тем, кого она почитала достойным. Она имела право входить и выходить по своему желанию, но никто, даже император, не мог пересекать границы ее владений без дозволения.
В 959 году положение Феофано выглядело безоблачным, но в 963 году ее молодой и вполне благополучный муж совершенно неожиданно умер. По городу тут же поползли слухи. Феофано уже была под подозрением, - причем совершенно без оснований, - ее обвиняли в отравлении своего свекра; теперь на нее пало подозрение в убийстве мужа. Обвинение было явно ошибочным: Феофано теряла все со смертью Романа и когда весть о его кончине дошла до ее слуха, она лежала в постели, за два дня то этого дав жизнь дочери. Это должно было вызвать симпатию, но никак не подозрения. Ее законное право правления, как регентши от имени сыновей, не подлежало сомнению, но она была очень молода и одинока, а сыновьям было - старшему шесть лет и младшему три года. Отсутствие взрослого наследника мужчины открывало дорогу узурпации и мятежу. При дворе ее окружали бессовестные политиканы, но в Анатолии аристократы, гордые своими победами над арабами, думали, что настало время одному из них вознаградить себя императорским троном, и Никифор Фока был в этом случае очевидным претендентом. Редкая женщина в таком положении не сдалась бы на волю обстоятельств и не предала бы себя одной из противоборствующих партий, но Феофано действовала смело и решительно, начав переговоры с Никифором и предложив ему свою руку при условиях торжественного обязательства защиты ее сыновей.
Будь хоть один из византийских хронистов склонен к милосердию в отношении Феофано (ни один не был), он мог бы увидеть в ее действиях элементы самопожертвования. Вряд ли она находила привлекательной перспективу брака с законченным аскетом отвратительной наружности, старшим ее вдвое по возрасту, обычно носившим власяницу и предпочитавшим спать на полу для наилучшего умерщвления плоти.
Как политический союз «ангельский брак» Феофано и Никифора начался неплохо. Когда новый император въезжал в столицу, плебс отбросил в сторону свою привычную ненависть к анатолийским военным аристократам и славословил героя Крита и Сирии. Честолюбивые придворные были запуганы, а анатолийцы вряд ли стали бы замышлять недоброе против своего земляка. Казалось, Феофано и ее дети обрели сильного и честного заступника, в котором они так нуждались, но Никифор был столь же неотесан в манерах, сколь и невыносим внешне и, если это вызывало мало нареканий на восточной границе, то в Константинополе, в центре сложной сети византийской дипломатии, выглядело чудовищно. Он относился к посланникам иностранных владык, как к простым
-109-
солдатам и в короткий период времени втравил империю в войну на трех фронтах. Искушенные дипломаты византийского двора были терроризированы, а простой народ застонал под грузом добавочного налогового бремени, призванного обеспечить военные нужды. Вдобавок, ряд плохих урожаев поставил тысячи людей на грань голода, но Никифор не сделал ничего для облегчения их участи. Поразительно, но человек такого показного благочестия, он попытался ограничить Церковь, отобрав часть монастырского имущества. В 968 году воинствующий герой 963 года стал пугалом для собственной столицы. Все слои общества сплотились против него, и впервые в жизни Никифор впал в уныние.
Его самой страшной ошибкой стала ссора с собственным племянником – талантливым и популярным Иоанном Цимисхием. Дядя и племянник были похожи военными талантами и маленьким ростом, но во всем прочем отличались, как день и ночь. Иоанн был неотразимо привлекательным, великодушным, любвеобильным и очень красивым. Он принадлежал к кругу наиболее доверенных лиц своего дяди, но неожиданно впал в немилость. Причина нам неизвестна: могла быть просто семейная ссора или Никифор, будучи чрезвычайно злопамятным, стал просто завидовать растущей популярности своего родственника. Как бы ни было, но Цимисхий был отставлен от всех постов и сослан в свои анатолийские имения. Он никогда не забыл этого удара и вскоре стал душой оппозиции жесткому правлению своего дядюшки.
Феофано не могла оставаться в неведении об этих событиях, но степень ее вовлеченности по-прежнему лежит в области догадок. Согласно легенде, она страстно полюбила Цимисхия и руководствовалась исключительно желанием избавиться от отталкивающего старого мужа и посадить своего пылкого любовника на трон. Эта версия событий имеет ощутимый аромат дворцовой сплетни. Злоба и настойчивое стремление поверить наихудшему были самыми назойливыми пороками византийских историков и, может быть, византийцев в целом, так что, если мы доверимся этим сведениям, то сочтем Феофано повинной не только в адюльтере и соучастии в убийстве, но и в жуткой банальности. Однако Феофано не была героиней мыльной оперы. Все, что нам известно о ней, свидетельствует, что она не относилась к числу женщин, готовых потерять голову из-за мужчины. Ее мотивы были всегда сложны, а действия тщательно просчитаны.
Очевидно, она с тревогой наблюдала за растущей изоляцией Никифора. Она видела, что его падение неминуемо. Если она хотела сохранить свое положение и быть уверенной в безопасности сыновей, у нее не оставалось иного выбора, кроме как предоставить Никифора его собственной судьбе. Возможно, она сделала это без особого сожаления, но было бы абсурдом предполагать, что убийство Никифора было спланировано в гинекее императорского дворца. Заговор был очень разветвленным, и даже Церковь, можно сказать, дала на него свое молчаливое согласие. Так или иначе, но императрица и племянник достигли взаимопонимания, и вечером 10 декабря 969 года Феофано показала, что она знает, чем может кончиться ее тактичный уход из императорской спальни и оставленная незапертой дверь.
Когда опустилась ночь, со стороны Черного моря налетела ужасная буря, и заговорщики во дворце забеспокоились, что Цимисхий не сможет переправиться через Босфор, но он появился в соответствии с планом и был поднят веревками на крышу дворца, откуда спустился прямо в частные покои своего дяди. Сообщники обнаружили императора спящим на полу, ударами разбудили его и
-110-
жестоко зарезали, несмотря на отчаянные мольбы о пощаде и призывы к Богородице. Его расчлененное тело было выброшено с балкона.
Когда расцвело, Иоанн Цимисхий уселся на троне в Хризотриклинии, и рядом с ним стояли Феофано и ее сыновья. Снег уступил место туману, и этот туман распространился по улицам города, забираясь в щели и клубясь по переулкам, как и слухи об убийстве. Не было ни протестов, ни возмущений. Глубокая тишина стояла над городом и это, как мы можем предполагать, было результатом смешанных чувств облегчения и стыда. Освобождения, ибо тиран был мертв, и стыда, ибо человек, чьи военные подвиги снискали такую славу империи, встретил такой бесчестный конец.
Однако, если император умер, то на это была Божья воля, и никто не оспаривал прав Цимисхия на трон. Феофано в глубине души надеялась выйти за него замуж. Вне зависимости от того, что они уже были любовниками, этот третий брак должен был выглядеть более привлекательным, нежели второй. Перед ней находился человек, совмещавший красоту и добрый нрав ее первого мужа с отвагой и воинственностью второго. Но Феофано ожидало горькое разочарование. Скандал и слухи сделали свое дело и патриарх Полиевкт, руководствуясь, скорее, собственным суровым благочестием, чем доверяя дурной молве о красивой и честолюбивой женщине, жестко отказался участвовать в коронации, пока «блудница в пурпуре» находится во дворце. Цимисхий не сделал и попытки, чтобы защитить свою благодетельницу. Взбешенную и униженную, ее немедленно заточили в монастырь на острове Проти. Ей не было и тридцати, но жизнь ее была фактически окончена.
Историки были резки в своем отношении к Феофано, но к Цимисхию они проявили поистине неслыханное великодушие. Византийские хронисты неустанно восхваляли его добродетели, хотя этот несравненный образец добродетели, «этот новый рай, источающий четыре реки: правосудия, мудрости, скромности и отваги» нес ответственность за убийство собственного дяди, а Феофано не убивала никого. Историография, пожалуй, не знает столь ярких примеров двойных стандартов. Если Феофано и достойна дурных слов, то лишь за то, что она безжалостно действовала в своих интересах. Но она также была матерью, защищавшей собственных детей, и ее собственные виды в чем-то совпадал с интересами государства. В любом случае она достойна уважения за то, что дала империи величайшего правителя в лице своего старшего сына, Василия II. Нет сомнения, что этот удивительный человек унаследовал свою мощь и несгибаемую силу характера от матери.
К несчастью, в памяти о Феофано те же черты, что почитались в ее сыне признаками величия, для нее самой обернулись символами порока и противоестественности.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments