khmelev (khmelev) wrote,
khmelev
khmelev

далее

ПРЕСТУПЛЕНИЯ ФЕОДОРА САНТАВАРИНА


У императора Василия Первого, Македонянина, был первенец по имени Константин, которого он любил больше всех на свете. Остальных сыновей – Льва, Стефана и Александра он ни во что не ставил, а Льва, второго сына, попросту терпеть не мог. На Константине были сосредоточены все его помыслы, и Константин действительно слыл самым умным, смелым и красивым среди всех мужчин и юношей того времени. Перед тем, как ему исполнилось десять лет, он получил императорскую корону и воссел на троне рядом с отцом. В двадцать он победоносно воевал с сарацинами на востоке; облаченный в золотые доспехи сражался рядом с отцом, восседая на изумительном белом коне. Но третьего сентября того же года (это был 879 год от Р.Х.) Фотий, патриарх Константинополя, стоя перед бронзовыми воротами, кричал:

- Мужайся, о Царь, тебе выпал жребий предстать перед Царем Царей.

В одночасье Константин умер от лихорадки. Печаль и ужас овладели его отцом, ибо он вспомнил кровь, пролитую им на пути к трону и ни на мгновение в течение семи оставшихся ему лет жизни он более не ведал радости покоя. Другой человек утешился бы в знании, что у него осталось еще трое живых и здравствующих сыновей, но измученный император был близок к безумию. Согласно всем законам Лев теперь должен был получить все те привилегии, что были уделом Константина, но Василий не допускал и мысли об этом. Он погряз во внутреннем безумии, и столь дик был его взор, что мало кто решался приблизиться к нему. Он страстно желал лишь одного – вновь увидеть Константина.
Отчаявшись, Василий полностью отдался на волю патриарха и его ставленника, Феодора Сантаварина. И этот Феодор поклялся воскресить душу мертвого царевича. А посему Василий и Феодор направились в редко посещаемый лес вне стен столицы, где Василию было указано укрыться в чаще на некотором расстоянии, пока Феодор не призовет усопшего. Вскоре император услышал цоканье копыт и увидел, или подумал, что увидел, знакомую фигуру, едущую к нему на белом коне, в золотых доспехах с головы до пят и вооруженную огромным мечом. Не в силах сдержать свою радость и ожидание, Василий вырвался из своего укрытия и побежал навстречу сыну, но видение исчезло при его приближении.

Мужайся, о Царь, ты призван…

Прибегнул ли Феодор к некромантии или просто умудрился создать подобие хитроумной иллюзии, но император был убежден в истинности видения и распорядился воздвигнуть церковь в том месте, где он повстречался с призраком. С тех пор Феодор приобрел влияние и по причинам, о которых мы можем только догадываться, стал использовать его, чтобы распускать клевету о Льве. Он нашептывал, что царевич помышляет злое против отца, и Василий был склонен поверить ему. Он потерял одного сына, теперь лишил свободы другого и был близок к тому, чтобы ослепить его. Но люди на улицах не верили слухам о Льве, ибо знали его, как достойного юношу. А в трапезной в личных покоях дворца птичка, сидящая в клетке, непрестанно напевала: «бедный Лев, бедный Лев». И Василий смягчился.

Умер он странной смертью и, если бы не достоверные свидетельства Симеона Логофета, в ее обстоятельства было бы трудно поверить. Летом 886 года он охотился неподалеку от дворца в Апамее, когда внезапно отделился от своих спутников. Двигаясь в одиночестве, он повстречался с гигантским оленем, пившим из ручья. Император и олень поглядели друг на друга, а затем олень, бросившись вперед, поддел своими рогами за ремень императора и утащил его беспомощного в чащу леса. Его лошадь, лишенная седока, привлекла внимание охраны, и начались поиски. Оленя окружили и закололи мечами, но было слишком поздно. Все присутствовавшие поклялись, что никогда не встречали такого огромного оленя. Умирающий император был доставлен в Большой Дворец, где и скончался через девять дней от внутреннего кровотечения. Тело его было помещено в
- 53 –

Зал Девятнадцати Лож и патриарх, стоя перед бронзовыми вратами, призывал Василия мужаться перед встречей с Господом.

Царь Царей ждет тебя. Сними свой венец….

В день коронации Льва было всеобщее ликование, но среди криков радости молчаливым оставался Феодор Сантаварин.У него были на то веские причины, ведь Лев не забыл ни тюрьмы, в которой он томился, ни страха раскаленного железа, подносившегося к его лицу. Как только позволили обстоятельства, Феодор был арестован и обвинен в измене. Не было никаких сомнений в его виновности. Лев вынес обычный приговор, и человек, сподобивший императора видеть призраков, был лишен зрения. Последние тридцать лет своей жизни он провел в ссылке. Во мраке.


АМОРИОН I
ИМПЕРАТОРЫ и ОБРАЗЫ

Какими бы интересными сами по себе ни были Афьон, Айязин или Мидас Шехри, я приехал туда не ради них. Я оказался в окрестностях Афьона в надежде найти развалины Амориона – города, чье имя эхом отдается на протяжении всей истории Византии восьмого и девятого столетий. К сожалению, я не знал, где мне следует искать. Единственный путеводитель, отмечающий их наличие –Phaidon Cultural Guide- помещает их в сорока километрах к юго-западу от Шиврихисара (Sivrihisar), городка в 121 километре к северо-востоку от Афьона, но и он не в силах дать дальнейшие инструкции или хотя бы назвать имя ближайшей деревни. Сноска в книге Julius Norwich “Bysantium:The Early Centuries” переносит искомое место на пятьдесят километров к югозападу от Шиврихсара, близ деревушки Асаркой, но моя карта не знала такого наименования. И даже если бы мне посчастливилось найти Аморион, я не знал в точности, сохранилось ли там что-либо пригодное для осмотра. Насколько я могу сказать, Аморион был одним из очень немногих основных византийских городов в Анатолии, не поглощенных более поздними турецкими селениями, но Фэйдоновский путеводитель подчеркивает этот факт в особой ремарке: «сохранились развалины отдельных строений». Норвич чуть более подробен: «Аморион ныне представляет собой лишь несколько разрушенных зданий и остатки защитной стены. Все это до сих пор не раскопано». Cyril Mango в книге “Bysantium: The Empire of New Rome” заключает, что Аморион должен был считаться в свое время«центром величайшей важности», но добавляет, что « его руины видны до сих пор и свидетельствуют о незначительном размере городка». Все это мало обнадеживало, но я предпочел остаться непредубежденным и обратился вновь в ту же информационную контору для туристов, где та же девушка, что рекомендовала мне Ведата, достала карту, демонстрирующую в суровой пиктографической манере основные достопримечательности Афьонского района. Все то время, что я сверялся с картой в Фэйдоновском путеводителе, возникала путаница, так-как Аморион оказывался в разных местах к северу и к западу от дороги Афьон – Сиврихисар, но с новой картой все мгновенно прояснилось и вопрос был молниеносно решен. Аморион находился в непосредственной близости от Хисаркоя (Hisarkoy), деревни, находящейся не более, чем в десяти километрах от легко достижимого городка Эмирдаг. От нас требовалось только сесть в автобус.
Аморион приобрел значение, как столица фемы Анатоликон и к началу восьмого столетия был величайшим городом Анатолии. Он был тесно связан с императорами Львом III, Константином V и Феофилом. Эти связи были исключительно тесными: Феофил родился в этом городе и его потомки по нисходящей линии – Аморейская династия- носили это имя. Все три императора были безусловными иконоборцами.
Источники иконоборчества представляются заведомо туманными и поздние византийские авторы, все, как один, бывшие почитателями икон, туманно намекают на влияние каких-то иудейских чародеев, хотя Церковь с самого раннего периода своего существования была озабочена тем, что почитание священных образов может привести к прямому идолопоклонству, что в свою очередь открывает прямой путь к язычеству. Это беспокойство ощущалось особенно сильно в Анатолии и в
-54-

частности во Фригии. Епископ Наколеи был одним из первых, кто предал проклятию иконы, и вскоре после этого, в 726 году, Лев III издал эдикт, запрещающий любые изображения Христа, Богоматери или святых в человеческом облике. Особо почитаемая мозаичная икона Спасителя над воротами дворца была уничтожена, и народ в Константинополе взбунтовался, но в Анатолии нововведение было воспринято с всеобщим одобрением. Для своих сторонников иконоборчество представало необходимым очищением церковного учения и его правоту должны были доказать блистательные военные победы над арабами и булгарами – несомненные знаки Божественного благорасположения. Лев, до своего вступления на престол, был стратегом, т.е. губернатором и командующим войсками, фемы Анатоликон и его прежняя резиденция – Аморион – превратилась в один из самых сильных оплотов нового учения, предлагая законную поддержку всем его реформам и последующим действиям его сына – Константина V.
Хотя и выглядит более чем совпадением тот факт, что халиф Язид II (720-724) лишь за пять лет до иконоборческого эдикта Льва издал указ, запрещающий любые человеческие изображения в искусстве, современные исследователи не видят убедительных оснований искать источники иконоборчества за пределами империи. Они, впрочем, не придают большого значения и оскорбительным слухам, распространявшимся византийскими авторами – почитателями икон –относительно Константина V, которому они присвоили унизительную кличку «копроним» (буквально «дерьмоименитый». Впрочем, разногласия во мнениях налицо. Часто считается, что иконоборцы были по- пуритански непримиримы ко всем изображениям и следовательно к искусству в целом. Норвич даже предполагает, что восстановление иконопочитания в 843 году было реакцией «изначально артистических натур…столь долго страдавших без визуальных образов прекрасного», но им же приведенные свидетельства опровергают это сентиментальное суждение. Императоры-иконоборцы противостояли священным образам, руководствуясь богословскими принципами, но светская живопись не вызывала такого неприятия. Константин V уничтожил множество мозаик с религиозными сюжетами, но немедленно заменил их иными со светскими изображениями. Церкви были украшены пышными композициями из листвы, фруктов, цветов и птиц. Дворцы и общественные здания изобиловали сценами охоты, состязаний колесниц, военных побед и жанровых коллизий, почерпнутых из старых эллинистических моделей. Печально, но ничего из этих мозаик не дошло до наших дней, хотя об их существовании хорошо известно даже из источников яростно враждебных Константину. Что касается Феофила, последнего из иконоборцев, то его приверженность красоте позволяет называть его не иначе, как эстетом.
Ему не могло быть более семнадцати лет, когда он занял трон, но с самого начала этот высокообразованный юноша имел честолюбивые строительные намерения и величайшее возрождение искусств, обычно усваиваемое македонской династии (начиная с 866 года), в действительности берет начало в его правление со строительством Жемчужины (Pearl) (Жемчужной палаты)- исключительной по красоте анфилады залов в окрестностях Большого Дворца, украшенных мозаиками с изображениями зверей. Вслед за Жемчужиной последовало возведение Камиласа (Camilas)-трехэтажного строения с мозаичными сценами сбора фруктов и детской комнатой, расписанной фресками. Также он распорядился о возведении фонтана в форме золотой сосновой шишки и искусственного сада, где деревья были выполнены из драгоценных металлов. Наполнивший свой тронный зал золочеными бронзовыми автоматами в форме птиц и львов, Феофил, несомненно, был бы удивлен, узнав, что иконоборчество предполагает враждебность искусству. Ни один из его предшественников не выказывал такого вкуса и такого живого интереса к выдумке. Среди прежних владык были великие строители, но Феофил показал себя на ниве архитектуры с совершенно необычной стороны. Однажды, когда он отступил от своих моральных принципов и нарушил клятвы супружеской верности в объятиях красивой дворцовой служанки, он, дабы искупить вину и доказать любовь к семье, выстроил павильон, прозванный Карианос (Carianos), предназначенный служить исключительно его дочерям.




- 55 –

Дворец Бриас (Bryas) на азиатском берегу Мраморного моря (рядом с нынешним Малтепе) (Maltepe) свидетельствует об иной и не менее привлекательной грани его личности. Он был задуман, как прямое подражание дворцам багдадских калифов. Арабы могли быть заклятыми врагами империи, но для Феофила это не было препятствием для искреннего восхищения их искусством и культурой. Ходили даже слухи, что он подражал Гаруну аль-Рашиду в привычке прогуливаться по столице инкогнито в поисках несправедливостей. Без сомнения Феофил предпочел бы развитие отношений двух империй в духе сотрудничества и культурного обмена, но халифы, бывшие его современниками – Аль-Мамун и Аль-Мутасим - вели исключительно агрессивную политику по отношению к Византии, совершая ежегодные набеги на Анатолию. Так - как концепция священной войны была совершенно чужда византийскому сознанию, Феофил очевидно был поставлен в искреннее замешательство энтузиазмом калифов в резне безобидных каппадокийских крестьян и грабеже уже многажды разграбленных городов вдоль восточной границы, но его мирные инициативы воспринимались, как проявления слабости, и юный император, - а ему нельзя было отказать в храбрости, - был вынужден периодически принимать вызов. В 837 году он привел армию на арабскую территорию и взял важную приграничную крепость Созопетру. Вернувшись в Константинополь, он отпраздновал триумф. Улицы города были усыпаны цветами, а здания разукрашены коврами и шелками. Однако празднества пришлось срочно прервать, когда разъяренный Аль-Мутасим, снедаемый жаждой мести за разграбленную Созопетру, выступил из Самары – нового большого города, выстроенного им на берегах Тигра – во главе восьмидесятитысячной сильной армии, над которой развевались стяги с начертанным на них единственным словом: «АМОРИОН».
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments